— Кто он такой?
— Этого, Настенька, не скажу. В откровенности он не пускался, да и, видно, вообще попусту разговаривать не любит. Больше о деле говорили… Солидный молодой человек!
— Дай-то бог! — проговорила со вздохом Настасья Дмитриевна, уходя из кабинета.
Стрекалов сел к письменному столу и стал разглядывать карту грязнопольской губернии. Долго он сидел над ней, водил, по карте карандашом, соображал, рассчитывал и мысленно покрыл сетью железных дорог всю грязнопольскую губернию.
«Да, если бы к богатству да немного власти, много, много добра можно сделать на свете!» — думал Стрекалов, улыбаясь своей мысли. В голове у него носились широкие планы: Грязнополье представлялось маленьким Нью-Йорком, а сам он созидателем; везде газ, везде ватерклозеты, макадам, омнибусы, заводы, фабрики, фермы и коттеджи.
— Да, — прибавил он, — с властью и деньгами все возможно.
А Настасья Дмитриевна в это время собрала у Борщовой все нужные сведения: узнала, что Вяткин вчера приехал, что Колосов «интригует», и достала номер столичной газеты, где напечатана была биография Колосова. Она с восторгом прочитала статью, не без радости везла ее мужу и даже к автору этой статьи, Крутовскому, чувствовала нечто вроде благодарности.
Но пока она везла «биографию» Колосова, почтальон принес Николаю Николаевичу письмо из Петербурга, в котором один из приятелей Стрекалова поспешил прислать номер газеты с только что напечатанной корреспонденцией из Грязнополья, в которой не без юмора и не без хлесткости описывался, разумеется, под вымышленным именем, Стрекалов и его проделка с рабочими, освещенная надлежащим светом.
Прочитав статью, Николай Николаевич быстро отодвинул карту, над которой сидел, и вскочил как ужаленный; он хотел было немедленно ехать к губернатору, однако одумался и решил действовать иначе, чтобы вернее «пришибить этого мерзавца».
Когда приехала Настасья Дмитриевна и не без торжества подала мужу газету со словами: «Прочти, как отделали Колосова!» — Стрекалов молча подал жене вырезку и промолвил:
— А ты прочти, какую гнусность про меня напечатали!
Настасья Дмитриевна побледнела, однако прочла, и губы ее задрожали от злости.
— Неужели опять Крутовской?..
— Кому же больше!..
— Ты что думаешь делать?
— Предложить денег этому подлецу и заставить написать контр-статью…
— Ты думаешь, он согласится?
— Такой мерзавец, наверно, согласится!..
— И как редакторы печатают такие гадости?..
— Живут этим! — не без презрения заметил Стрекалов. — Я приму меры, чтобы этот номер в Грязнополье не разошелся. Попрошу почтмейстера…
— Господи! Какие на свете дурные люди бывают! Что мы ему сделали? За что такая ненависть против честных людей? — злобно говорила, как полотно бледная, Настасья Дмитриевна. — Кажется, тот же Крутовской собирается защищать этих пьяниц, которым ты же благодетельствовал и которые отплатили тебе тем, что подали жалобу?..
— Кажется; он и адвокатствует; впрочем, если и будет процесс, то они же в дураках останутся, так как закон на моей стороне… я ведь не поступлю против закона…
— Но к чему же этот пасквиль? — мяла в руках ненавистную газету Стрекалова, чуть не плача от гнева.
— Время такое, Настенька. Все эти негодяи потому только ругаются, что у самих у них нет ума заработать честно свой хлеб; от этого они, со злости, и проповедуют утопии.
— Скажи лучше: безумство.
— Это все еще цветочки, друг мой, а ягодки еще впереди: не то еще будет.
— Как я боюсь за Федю…
— Бояться нечего: Черемисов не такой.
— А если?..
— Если… — повторил Стрекалов, ничего не ответил и задумался.
— Мне кажется, Николай, Крутовской не возьмет денег, — сказала немного спустя Стрекалова.
— Возьмет, должен взять! — резко отвечал Стрекалов.
Кажется, Николай Николаевич и сам плохо этому верил, потому что с досадой сказал:
— Дурак он, впрочем, большой! Но у меня есть и другие средства заставить его замолчать. Нет, Настенька, Черемисов не похож на него… Ведь это было бы ужасно держать около Феди такого человека.
Настасья Дмитриевна поцеловала мужа в лоб, пожала ему руку, точно хотела напомнить, что она будет на страже, и вышла из кабинета, оставив Николая Николаевича «успокоиться одного».
XIV
Как стрекаловский дом был примерным во всех отношениях, так точно и супружеская жизнь Стрекаловых была примерною во всех отношениях. Настасья Дмитриевна была безукоризненная супруга и насчет нравственности строга и к себе и к другим. Николай Николаевич держался в этом отношении взглядов жены, хотя на деле и к себе и к другим был снисходительнее: дальше засматриванья на хорошенькую горничную (и то только после чересчур веселого обеда) он не шел, дальше щипков (и то при соблюдении крайней осторожности относительно «своей Настеньки») он не осмеливался и любил жену, насколько хватало сил и уменья. Вообще он носил брачные цепи весело, незаметно, ласкал, холил жену, советовался в приличных случаях, выдавал бесконтрольно ежемесячно круглую сумму на содержание, а она за все это рожала ему здоровых ребятишек, заказывала вкусные обеды, держала дом в порядке, знала все привычки Николая Николаевича, начиная от любимых сухарей за утренним кофе до любимого французского романа на столике перед постелью, безропотно сносила мужнины ласки, когда не было свидетелей, и считала своей обязанностью окружать мужа всевозможными попечениями. При этом Настасья Дмитриевна обладала счастливою способностью делать все в свое время: вовремя умела поговорить с мужем о домашних расходах, вовремя пошутить, иногда даже слегка пококетничать и вовремя подлить мужу за ужином, — когда находила это нужным, — любимого cherry[22] «своему Николушке».