— Не в том дело, — перебил его Рыбаков, — что вы понимаете и уважаете, — улыбался Рыбаков. — Вы и прежде уважали меня, а делу ход было дали…
— Но ведь вы знали… недоразумения…
— Именно мне и хотелось бы отклонить эти недоразумения…
— Даю слово, что дело задержится. Сироты хоть и жаловались, но дело у меня… Теперь я его задержу, а после мы его направим согласно с вашим мнением.
— Верно ли?
— Эх, Фома неверный… А мои векселя?
— Это точно, их у меня много…
— Так, значит, вы за меня?
— За кого же?..
Почтенные приятели еще несколько времени беседовали «по душе» и кончили свое дело к обоюдному удовольствию. Колосов обещал уговорить сирот, а в случае если не послушают, то принять более действительные меры, а Рыбаков, скупивший на всякий случай колосовские векселя, обещал «подарить Александру Андреевичу четыре голоса и пятый свой» и возвратить половину векселей, если сироты «умудрятся», и другую половину, если Колосовым впоследствии подряды по земству будут сданы Рыбакову, Эта сделка велась самым элегантным и даже задушевным образом. У обоих названных джентльменов никаких злодейских чувств не проявлялось, и они решили это дело так элегантно, мягко и нежно, что со стороны казалось, будто они оказывают сиротам такое одолжение, после которого остается только несказанно благодарить их. Слушая этих милых, порядочных людей и внимая задушевности их разговора, перспектива такого ласкового и изящного ограбления казалась настолько заманчивой, что всякий, с ужасом отскакивающий от немытого нищего, протягивающего руку за вашими часами в глухом переулке, с удовольствием, кажется, обратился бы к названным джентльменам с покорнейшей просьбой: обчистить его самым изящным образом и притом — что тоже имеет свою прелесть — на самом законном основании. Так это было мило.
Обед удался как нельзя лучше; вина были тонкие. Князю то и дело подливали икему; он млел и не спускал глаз с Надежды Алексеевны, а Рыбаков, с аппетитом поедая вкусные блюда и запивая их букетистыми винами, мысленно улыбался, припоминая, что он кушает не стерлядь и не рябчики, а дворянские денежки. «Голова у него башковатая! — мечтал маленький толстый обжора в антрактах между блюдами и взглядывал на амфитриона не без некоторого уважения. — Умеет, бестия, жить!..»
Обед прошел весело, и все подпили. Даже у Колосова засоловели глаза. Старик растаял и даже шептал: «Ah, si la vieillesse pouvait»[35], — за что Колосова сделала строгую гримаску, а Колосов шутя отвечал, что такие старики, как князь, заткнут за пояс нынешнюю тщедушную молодежь.
— Все князья Вяткины издавна славились долговечностью… — прибавил Александр Андреевич.
— Да… наш род издавна отличался крепостью… Вы не поверите, прелестная Надежда Алексеевна, что это были за крепыши… Куда нынешним!
— Верю, князь… Вы сами из крепких! — подшутила Колосова.
— Древний, древний род! — с уважением отнесся Рыбаков, смакуя шампанское.
— Гедиминовичи… Мы Гедиминовичи… Но только ныне нас, Гедиминовичей…
Старик не окончил фразы, но на его посоловевшем лице пробежала горькая улыбка, докончившая недосказанную фразу…
— Что ж Гедиминовичей?.. — улыбалась Колосова.
— Не всегда ценят… Не всегда, Надежда Алексеевна…
После обеда все пошли на балкон, пили чай и кофе и вели разговоры, обличавшие самое благодушное настроение. Князь забыл «меры» и говорил о природе не без сентиментальности:
— Ведь вот, хоть бы этот цветок… цветет и вянет… Грустно!..
Колосов согласился, что «грустно, даже больше — обидно», и вовсе некстати заметил нараспев, перевирая Лермонтова:
— Есть много непонятного в созвучье сил живых…
Даже Рыбаков — и тот трепал свое откормленное брюшко не без умиления и ударился в поэзию, рассказывая об Италии, о дивной, благословенной Италии:
— Боже, как там хорошо!..
Надежда Алексеевна дремала под этот поэтический сумбур.
Часов в десять гости разъехались, и Колосов ушел в свой кабинет. Там он еще долго сидел, потягивая дорогой херес, и был в том приятном расположении духа, которое находит на человека, наконец уверенного, что он скоро достигнет вожделенной цели. Взвесив все шансы и сообразив все обстоятельства, он пришел к убеждению, что все идет как по маслу и что предводительство с председательством уживутся, как самые лучшие друзья. Он благодушно, очень благодушно вздохнул от легкого сердца и не без глубокого религиозного чувства шепнул, осенив себя медленно и истово крестным знамением: