— Это вздор! — прошептал он.
Женский идеал Николая Николаевича вполне олицетворялся в его жене. «Она не увлекалась, она не волновалась, не задумывалась (вспоминал Стрекалов время своего сватовства), а разве мы не счастливы? А отчего? — Мы умели исполнить свои обязанности. И Ольга, конечно, как и ее мать, сумеет исполнить свой долг!» — отгонял свои сомнения отец и запнулся на последнем слове. Перед ним смутно пронесся образ молодой женщины, при виде которой у него когда-то сильней билось сердце, как никогда потом не билось при виде Настасьи Дмитриевны. Припомнил он, что Ольга упряма, по временам бывает какая-то странная. Тысяча мелочей из ее детства вспоминались ему, и эти мелочи приняли теперь в глазах отца характерный оттенок, — они свидетельствовали о самостоятельности и силе Ольгина характера.
И он снова пожалел дочь.
А председатель суда представлял со всех сторон отличную партию: молод, основателен, имеет связи, карьера, и крупная карьера, впереди. Стрекалов взвесил все эти стороны, но в главном ему совестно было признаться даже самому себе. Речинский был сыном финансового туза, через которого вопрос о миллионах мог быть легко решен замужеством дочери. Таким образом, все зависело от Ольги.
«А если она не согласится? Разве подвергается подобный случай? И разве такие случаи часты?»
Снова на лбу Николая Николаевича появились морщины, свидетельствовавшие о напряжении мысли. Снова приобретатель-художник мечтал о золотой реке, и в конце концов он решился: дочь его выйдет замуж за Речинского.
Решившись, он все-таки даже и подумать не посмел о принуждении дочери (боже сохрани; он ее так любит!), Он только решился во что бы то ни стало убедить дочь. Ему казалось не трудным делом убедить семнадцатилетнюю девушку.
Отвязавшись от своих сомнений, Николай Николаевич стал спокойней; обычная улыбка разгладила морщины, и его маленькие, умные глазки, черневшие, точно угольки, забегали быстро.
Он тихо придавил пуговку у своего стола, и в дверях, словно тень, появился Филат.
— Управляющий не приходил?
— Сейчас пришли.
— Позовите его, а как он выйдет, попросите ко мне Настасью Дмитриевну!
Тщательно приглаженный, белокурый немец, лет сорока, с большими белыми зубами и длинными рыжими усами, вошел в кабинет и низко поклонился.
— Садитесь, Карл Карлович. На заводе все благополучно?
— Благополучно, Николай Николаевич, только…
— Что?
— Народ очень ленивый, сами знаете… Недовольны, когда штраф налагаем.
— Разве много штрафованных?
— Человек сорок. Сегодня при расчете шумели немного… Говорят: «Это бессовестно».
Карл Карлович улыбнулся презрительной улыбкой и прибавил:
— А разве русский мужик понимает совесть!
«Ты понимаешь ли?» — промелькнуло в голове у Стрекалова.
Карл Карлович помолчал и потом тихо заметил:
— Позволю вам сказать, прежде этого неудовольствия не было. Они понимали, что штраф берется за нехороший поступок, и молчали.
— Что вы хотите этим сказать, Карл Карлович?
— Я хочу доложить вам, с вашего позволения, что народ портиться стал.
— Отчего?
— Русский мужик мысли хочет иметь! — совсем глупо улыбнулся Карл Карлович. — Лекции слушает!
— Вам они не нравятся?
— Точно так, не нравятся! — решительно произнес Карл Карлович. — Я сам на них бываю и… — Карл Карлович помолчал минуту. — Это нехорошо… Господин Черемисов неосновательный человек, вы меня извините, он то говорит, о чем следует молчать.
Стрекалов стал слушать внимательней.
— Он им говорит, — продолжал Карл Карлович, не без труда изъясняясь по-русски, — вы рабочий, вас обижают, хозяин от вашей работы профит[39] имеет, а вы что? Это говорить нельзя. У нас в Пруссии никакой фабрикант у себя этого не позволит; говори, где желаешь, но не на фабрике.
— Он им так прямо и говорит?
— О нет! Этот господин не дурак. Он прямо этого не говорит, но смысл такой выходит.
— Много народу бывает на его чтениях?
— Очень много, последнее время и дети стали ходить. Это нехорошо, Николай Николаевич. После этих лекций какого уважения можно ожидать. Штраф назначишь — недовольны. Сегодня я посадил трех в карцер — опять недовольны… Как вам угодно, а это очень нехорошо. Дисциплины нет — ничего нет! — совсем горячо добавил Карл Карлович.
— И доктор читает?
— И господин доктор, и тоже нехорошо. Вчера так говорил господин доктор: если, говорит, пища дурна и квартира дурна, человек мало живет, а если, говорил господин доктор, пища хороша и квартира хороша, человек много живет. Вы, конечно, изволите понимать, что это значит? — подмигнул ядовито голубым глазом Карл Карлович. — У нас, в Пруссии, такому бы доктору отказали.