«Господи, где же выход?» — вырвался отчаянный вопль из сердца молодой грешницы.
XXXVIII
Колосов позабыл принять меры, чтобы злополучный номер «Курьера» не дошел до подписчиков, и потому грязнопольцы имели высокое наслаждение прочесть, как обработали одного из уважаемых сограждан. О статье заговорили, номера «Курьера» возились из дома в дом и читались во всеуслышание, две дамы чуть было не поссорились из-за права прочесть статью раньше другой, а одна решилась даже украсть номер «Курьера» из библиотеки, так велико было ее желание скорей узнать, что написано про «уважаемого Александра Андреевича»; одним словом, маленькое болото заволновалось. По обыкновению, грязнопольцы разделились на две партии: на одобрявших и не одобрявших статью; хотя и та и другая партия одинаково рады были скандалу и не без гаденького чувства радовались, что в газете промывали кости ближнего, тем не менее большинство громко вопило о нарушении всяких приличий, о разнузданности печати и призывало на автора статьи громы небесные. В клубе, где по поводу этой статьи собралось множество грязнопольцев, против Крутовского предлагались самые разнообразные меры: одни предлагали отправить депутацию к господину начальнику губернии с просьбою выслать «этого негодяя» из города, другие предлагали «отдать этого мерзавца» под суд, наконец третьи рекомендовали более радикальное средство: без всяких депутаций и суда высечь «негодного писаку». Меньшинство, восставшее против этих мер, было встречено неодобрительно.
— Сегодня Колосова пропечатают, — волновались почтенные грязнопольцы, — завтра меня, послезавтра третьего… что ж это за жизнь будет? Тогда хоть убегай из Грязнополья со свободой прессы!
— Господа! — заговорил Рыбаков. — Господа…
— А потом, — перебил лысый советник казенной палаты, — в семейную жизнь ворвутся.
— И поделом! — хихикает молодой прапорщик.
— И начнут на наших жен и дочерей пасквили печатать.
— А ведь это было бы недурно! — шепчет прапорщик на ухо товарищу.
— Да что тут рассуждать, господа, следует просто выпороть этого мерзавца, без всяких разговоров! — раздается чей-то громкий голос.
— Господа… Милостивые государи! — тщетно взывает Рыбаков.
— Тс! — вопят со всех сторон. — Дайте слово Афанасию Яковлевичу!
— Вы против или за? — ревут расходившиеся грязнопольцы.
— Разумеется, против. Какой честный человек…
— Говорите! — перебивают Рыбакова. — Говорите!
Говор несколько смолк. Рыбаков крякнул, высморкался, поправил очки и начал:
— Милостивые государи!
— À bas[42] Рыбакова, à bas!
— Господа, да что же это такое? Свиньи мы, что ли? — раздались голоса. — Афанасий Яковлевич, говорите! Если кто перебьет вас — выведем.
— Попробуйте! — не унимался все тот же выпивший дворянин в форме отставного моряка.
— Антон Иваныч… Антоша! — успокоивали его приятели. — Три кругосветных плаванья совершил, парламенты разные видел, а мешаешь человеку сказать речь… Хорош!
— Милостивые государи!
Моряк захохотал таким веселым, заразительным смехом, что засмеялись все. Однако приятели подошли к моряку и отвели его к буфету.
— Продолжайте, Афанасий Яковлевич, теперь он не помешает. Он в буфете.
Рыбаков снова крякнул и начал:
— Милостивые государи…
— Я уже третью рюмку коньяку выпил, а он еще не может начать, ай да оратор! — вдруг снова раздался громкий, веселый голос моряка из буфета. — Лучше, позвольте, я скажу речь…
Опять смех и запирание дверей на ключ.
— Ну, теперь будьте спокойны, Афанасий Яковлевич. Он заперт.
— Милостивые государи! — снова начинает Рыбаков, кидая беспокойные взгляды на двери в буфет, — я надеюсь, что выражу мнение всех честных и здравомыслящих людей, если скажу, что гнусный пасквиль, который мы имели несчастие прочесть на страницах газеты, к сожалению, весьма распространенной, возбудил в нас чувство глубокого презрения к автору…
— Ишь как говорит… по нотам! — замечает кто-то.
— Шельмы всегда так говорят! — хихикает чей-то голос.
— А разве он шельма?
— И еще какая! — раздается шепот. — Специально сирот обирает.
— Тс… тс… господа! Слушайте!
— Неблагонадежность презренного пасквилянта по достоинству оценена уже давно, и только потому мы имеем несчастие терпеть присутствие этого темного проходимца в нашем городе. Наше время, милостивые государи, к несчастию, рядом с величественными реформами, изумляющими не только Восток, но и Запад…