— Я бы не хотел говорить это при всех.
— Его отец сказал, что господин Грёневольд еврей, — пояснил Муль.
— Ну и что же? Если для тебя, Гукке, это такая важная проблема, то лучше всего тебе поговорить об этом с самим господином Грёневольдом! Я уверен — у него найдется что сказать тебе по этому поводу! Шанко!
— Меня гораздо больше интересует, почему в биографии, которую мы пишем на немецком, надо указывать еще профессию отца!
— Консервативный капитализм! — сказал Затемин.
Виолат трижды постучал по кафедре шариковой ручкой.
— Ну, когда мы знаем, из какой семьи вышел человек, это нам все-таки кое-что дает.
— Неужели вы действительно думаете, господин Виолат, что из так называемого добропорядочного буржуазного дома всегда выходят более стоящие люди, чем из общежитий пролетариев?
— Нет, Затемин, этого я, конечно, не думаю. Ну вот, мы с вами уже почти что влезли в политическую дискуссию! Почему же вы не спросили обо всем этом у доктора Немитца?
— Ему некогда, он должен читать свою «АДЦ»! — сказал Рулль.
— Silence, mes amis, silence![38]
— Здесь вообще можно разговаривать только с тремя учителями, — сказал Рулль. — Для остальных мы всего только материал!
— Merde![39] — четко произнес Курафейский и продолжал дальше вырезать на крышке стола свои инициалы.
Виолат спустился с кафедры.
— Fini![40] Дебаты окончены! — коротко сказал он. — А ты, Рулль, и также Курафейский, Шанко, Затемин, Мицкат и прочие, вы все-таки еще подумайте, верно ли то, что вы здесь говорили насчет материала и т. д. Несправедливыми могут быть не только учителя! Так. Сегодня я принес вам несколько пластинок…
В дверь тихонько постучали.
Стуча каблучками, вошла фрейлейн Хробок, залилась краской и сказала:
— Извините, пожалуйста…
Класс встал, как один человек.
— …дело в том, что получено срочное распоряжение правительства — представить данные о выборе профессии!
— Садитесь! — сказал Виолат и с минуту изучал анкету.
— Мицкат, не таращь глаза, как сова! Присядьте, пожалуйста, на минутку, фрейлейн Хробок! Да, вот сюда, за кафедру! Так. Теперь пусть каждый из вас четко и ясно скажет мне, чем он собирается заниматься после пасхи. Я буду записывать, в алфавитном порядке: Адлум?
— Работа по социальному обеспечению.
— Клаусен?
— Миссионер.
— Скушай еще ложечку у доброго миссионера, Лумумба! — пропищал Мицкат.
— Перестань кривляться, Мицкат, не то получишь затрещину! Фариан?
— Полиция.
— Фарвик?
— Школа прикладного искусства.
— Фейгеншпан?
— Бундесвер.
— Хельфант?
— Книготорговец.
— Гукке?
— Автомеханик.
— Курафейский?
— Clochard[41].
— Ребята, ну не валяйте же дурака! Вы доведете меня до того, что я перестану быть учителем и стану долбилой.
— Честное слово, господин Виолат, я бы охотнее всего стал clochard’oм.
— А чем ты будешь en rèalitè?[42]
— Банковским служащим, — сдался Курафейский.
Фрейлейн Хробок взглянула на свои наручные часы и откинула со лба челку.
— Лабус?
— Магистрат.
— Лепан?
— Городская больничная касса.
— Михалек?
— Инженер-электрик.
— Мицкат?
— Торговое училище.
— Муль?
— Гимназия.
— Нусбаум?
— Сапожник-ортопед.
Фрейлейн Хробок вдруг рассмеялась на неожиданно низких нотах и поспешно прикрыла рот ладонью.
— Петри?
— Бундесвер.
— Ремхельд?
— Продавец. В магазине у родителей.
— Рулль?
— Еще не знаю.
— За месяц до окончания? Ты что, еще не нашел себе места?
— Место есть.
— Так что же?
— Я еще не знаю, пойду ли я туда.
— Куда именно?
— На машиностроительный завод.
— Верный кусок хлеба! Это отец нашел для тебя, так ведь?
— Да.
— Ну, а ты кем хочешь быть?
— Учителем, — сказал Рулль.
Виолат покачал головой.
— Подумай хорошенько, — сказал он. — Я бы теперь не пошел в учителя.
— Долбила.
— Родился, ушел на каникулы и умер!
Фрейлейн Хробок снова засмеялась.
— Silence! — крикнул Виолат.
— Пока напишем «механик». D’accord[43], Рулль?
— А может быть, я вообще не буду ни тем, ни другим, — пробормотал Рулль.
— Ну ладно. Затемин?
— Редактор.
— Шанко?
— Инженер-строитель.
— Тиц?
— Его нет.
— Кто-нибудь знает, кем он хочет стать?
— Сборщиком конского навоза на автостраде!