— Боюсь, благодарности она от него не дождется, — сказал Виолат. — Он иногда бывает невыносим.
— Не он виноват в том, как сложилась его жизнь, — сказал Грёневольд. — Вы когда-нибудь видели бунтаря, вышедшего из благополучной семьи? Некоторые большие, настоящие революционеры — да, но мелкие анархисты…
Криспенховен посмотрел на часы над стойкой бара.
— Мне пора, — сказал он. — Жена пошла на лекцию в кружок святой Гедвиги. Вернется около половины десятого.
— Я вас провожу немного, — сказал Грёневольд. — А вы, Виолат?
— Я еще часок посижу!
— Спасибо за беседу, сказал Грёневольд и взял свое пальто.
Виолат дошел с ними до музыкального автомата и поставил пластинку Брассанса.
…Шанко сказал:
— Когда ты, наконец, организуешь группу?
— Еще не время.
— Не время! Ручаюсь, что шесть-семь человек из нашего класса согласятся вступить.
— Ни один, кроме нас с тобой.
— Слушай, вот уже пять месяцев, как мы суем им в портфели «Молодое поколение». Каждый может догадаться, откуда этот товар…
— Но ведь толком-то никто не знает, или ты думаешь…
— Нет, конечно, нет! Во всяком случае, они не болтают.
— Ну и?..
— И все-таки читают статьи.
— Ну и?..
— Ну и? Эти статьи оказывают свое действие, будь уверен! Не все, может быть, и не на всех, но на некоторых. Подумай об Анти, Джонни, Чарли, Трепле, Капоне, Фавне…
— Какие же ты делаешь из этого выводы?
— Выводы? Эти шестеро созрели. И еще несколько человек.
— Неверно. Держать язык за зубами — вовсе еще не значит действовать.
— Но уже близко к этому.
— Неверно. Почему они не болтают?
— Да потому, что они чувствуют, откуда ветер дует, и не хотят плестись в хвосте.
— Так же, как ты?
— Ясное дело.
Затемин с минуту пристально и с неприязненным интересом смотрел на Шанко. Потом равнодушно отвернулся.
— Это могло бы относиться только к Курафейскому и Тицу, — сказал он. — Если бы это было так! На самом деле все обстоит по-другому. Анти не треплется, потому что мы делаем кое-что, направленное против господствующего теперь порядка. Анти вместе с нами против этого порядка; но он не пойдет вместе с нами за наш порядок — социалистический.
— Но Капоне!
— Тиц унюхал вестерн, вестерн с дикого Запада; у него криминалистический, а вовсе не политический интерес к делу. Оба они нам не подходят.
— Ну, может, ты и прав, — угрюмо сказал Шанко, — тогда все-таки остаются Трепло, Джонни, Пигаль, Фавн и…
— У Муля только один trend[72] — джаз! Джаз — это новый опиум для полузрелых, для половины «молодого поколения» на Западе. Поэтому как противники они отпадают, но и как сторонники — тоже. Что касается Мицката, тут ты, пожалуй, не совсем не прав…
— Наконец-то!
— Но если мы его привлечем, то кого мы привлечем в его лице?
— С Джонни все в порядке.
— Неверно. С Мицкатом совсем не все в порядке. У него дома — сущий ад. Отец пьет, а мамаша — не в своем уме. Поэтому он и мечется, как жеребенок, застигнутый бурей, и ищет себе теплое стойло. Мицкат для нас пустое место: он не собирается начать борьбу, он хочет ее кончить.
— Черт побери, если все эти ребята для тебя недостаточно хороши, кто же тогда для тебя хорош?
— Самые лучшие: Адлум, Рулль, Клаусен…
— Клаусен — Пий?
— Клаусен, Петри…
— Из этих тебе не подцепить ни одного, даю голову на отсечение, за исключением, может быть, Фавна.
— А почему?
— Потому что они живут в тепле и холе.
— Чушь!
— А ты знаешь другую причину? — обиженно спросил Шанко.
— Да! У них действительно еще есть что-то вроде семьи. Но Клаусен католик, католик до мозга костей. А это уже кое-что, товарищ Шанко.
— Поповское охвостье.
— Ну, это довольно примитивный ход, — резко сказал Затемин. — Так мы далеко не уйдем. Кто недооценивает своего противника, тот проиграл сражение еще до первого выстрела. Заполучить Адлума ничуть не легче. Это протестантский вариант Клаусена. Более искренний, но по существу такой же консервативный, чувствует себя так же прочно и со всем согласен.
— Ну, тогда Пигаль. Этот верит, что из фунта говядины можно сварить отличный суп, если налить поменьше воды. Вот и все его убеждения.
— Возможно. Но Петри тоже врос в определенный порядок. И даже если у этого порядка нет будущего, пока что он все-таки существует; порядок этот не прочный, но затверделый, не гибкий, но неприступный: это армейская иерархия.