Шанко был в восторге.
— Я согласен. Кто еще у нас в списке?
— Старые клиенты. Капля долбит камень.
— Особых операций не будет?
— Когда ты сможешь опять воспользоваться гектографом?
— В субботу.
— Порядок. Сто экземпляров.
— Только и всего?
— Пока хватит. Мы не будем разбрасывать их налево и направо. Прямое попадание для нас важнее всего.
— Текст у тебя уже есть?
— Один есть, но он мне не нравится. Оголтелая красная пропаганда — с барабанным боем.
— Так ведь это и нужно. Что ж ты хочешь еще?
— В ближайшее время мы не будем вести пропаганду в пользу Панкова[76].
— А что же?
— Пойдут тексты против Бонна.
Шанко презрительно передернул плечами.
— Что ты от этого ждешь? Ведь все, что мы можем сказать насчет Бонна, давно известно.
— Никакой травли. Корректные тексты, направленные против грязных махинаций. К счастью, последних имеется достаточное количество — бог знает почему. Я от этого жду большего, чем от всяких красных уток.
— А я нет.
— Один экземпляр поместим в «Черной доске».
— В школьной газете?
— Да. В той колонке, где футбольные репортажи.
— Будет сделано, комиссар.
— Заткнись! Шифровальный ключ еще у тебя?
— Держу его, между прочим, и в голове тоже.
— Хорошо. Тогда отдай его мне.
— Завтра.
— Но не в школе.
— О’кэй. Во время ближайшего тамтама.
— Еще одно: я устраиваю вечеринку.
— Кто участвует?
— Адлум, Рулль, Курафейский, Мицкат, Клаусен, Петри, Лумда, Лепан, Фарвик.
— Без дам?
— Без.
— Соус без жаркого!
— Устроим что-то вроде концерта: Арт Блэйки, Рэй Чарлз. Два-три стихотворения Евтушенко. Потом я покажу цветные диапозитивы из Хельсинки и втяну их в дискуссию о мирном договоре. Конечно, только о самых притягательных его пунктах! Ты возьмешь на себя магнитофон.
— А ты не переоцениваешь свои силы — один против всей этой компании?
— Видишь ли, во всем, что касается Востока, ты окажешься прав на девяносто процентов, если учтешь, что люди здесь отнюдь не перегружены фактическими знаниями. Просто жутко, до чего они мало знают! В первый месяц я думал, что это тактика, ловушка. Да, ловушка, вроде тех, что устраивали пимпфы[77] в сорок пятом, на последних рубежах против танков «шерман». Всего пять минут — три минуты они веселились, а за две их давили.
— Как дела с надписями на стенах?
— А разве все это еще не засохло? Ладно, я согласен, если ты предложишь броский лозунг.
— Я ведь тебе уже говорил: давай сыграем шутку и напишем на газовом котле возле школы: «Евреи, добро пожаловать!»
— Njet.
— Почему нет? Самое главное ведь, чтобы началась заваруха. Я уверен — в центральном совете это одобрят.
— Я, к сожалению, тоже. И все-таки я против.
— Тогда я напишу это на свой страх и риск.
— Этого ты не сделаешь, Шанко. Здесь решаю…
— Смотри-ка, наверху, на капитанском мостике, сидят Ребе, Попс и Брассанс.
Затемин спокойно обернулся и вежливо поклонился учителям. Шанко только осклабился.
В эту минуту в кафетерий вошел Рулль и громко сказал:
— Эй вы, комсомольцы! Скоро ли колокольный звон возвестит о революции?
— До этого тебе придется поприветствовать своих учителей.
Затемин прижал большой палец к краю стола и указал им наверх. Рулль обернулся, увидел, что Грёневольд и Криспенховен встали, и поздоровался.
— Давно вы тут сидите? — спросил он у Шанко.
— Так примерно с девяти. Впрочем, я ухожу. Всего!
— Всего!
Рулль заказал себе бутылку кока-колы, выпил ее залпом, положил руки на стол, а голову на руки и сказал:
— Зачем вы, собственно, это делаете?
— Что «это»?
— Думаешь, я дурак?
— Что мы делаем? — спросил Затемин.
— Ну, тогда ничего.
Шанко все еще стоял возле стола. Он посмотрел на свои наручные часы.
— Самое время, — сказал он, но не уходил.
— Когда тебе на допризывный медосмотр? — спросил Рулль.
Затемин посмотрел на Шанко.
— Наверное, в мае.
— Почему ты мне ничего об этом не сказал? — спросил Затемин.
— Я как раз хотел с тобой поговорить. Кроме того, я все равно не явлюсь. Из принципа.
— Явишься, конечно.
Шанко опять сел.