— Может ли быть святой, если нет бога? — спросил Адлум.
— Он умрет, как собака, — пробормотал Рулль.
— Точно, — подтвердил Затемин. — Как Иисус.
— Братцы, меня от вас тошнит, — застонал Курафейский и зевнул.
— Тебя, наверно, удастся разбудить, только когда разразится последняя война.
Затемин принялся рисовать на своей парте серп, молот и рыбу.
— Значит, бог для тебя — абсолютная истина, Пий? — спросил Шанко.
— Конечно.
— И он всемогущ?
— Не задавай дурацких вопросов! Конечно, всемогущ.
— Малый справочник богослова, — сказал Петри.
— Допустим, этот малый справочник верен и бог говорит: «Меня не существует!» Что тогда, Пий?
— Это глупый софизм, и больше ничего, — сказал Адлум.
— Если это так глупо — просветите меня.
Адлум махнул рукой.
— Не стоит.
— Значит, бога либо не существует, либо он лжет и вовсе не бог, — сказал Шанко.
— Зануда! — пискнул Мицкат.
— Есть вопросы, которые меня больше интересуют, — сказал Затемин. — Например: почему при христианстве возник самый алчный капитализм в истории? Или еще: почему большинство войн вели христиане? В общем я считаю, что вопросов тут задают скорее слишком мало, чем слишком много.
— Слишком мало отвечают, — проворчал Рулль.
— Attention, attention! — пронзительно крикнул Петри. — Пижон как угорелый вбежал в коридор!
— Затеем спор! — предложил Муль.
Затемин тщательно вытер свою парту.
— Не стоит! — сказал он и осклабился. — Салонный большевик.
Рулль вылез из-за парты, запрыгал перед ребятами, которые нехотя и с шумом рассаживались по местам, уронил очки, встал на четвереньки и жалобно заскулил: «Бе-бе-бе!»
…В одном надо отдать старику должное. Трусость рождает в нем психолога! Когда он напуган, у него развивается шестое чувство — чувство опасности. А так как он всегда напуган, этот трус с вильгельмовскими повадками, то с ним надо быть осторожным. Сначала он хотел меня ошарашить, а потом согнуть в бараний рог. Не вышло. Вот я и еще кое-что узнал о нем — одну из тех смешных мелочей, которых такой человек, как он, боится больше, чем импотентности. Плюс № 1. И он знает, что мне это известно. Плюс № 2. В случае необходимости я могу подсказать это коллегии. Плюс № 3. Точно так же я могу, как бы между прочим, дать понять 6-му «Б», что спас их от расследований и унижения. Плюс № 4 и одновременно № 5 — благодарность и трепет. Кому из них все-таки взбрела в голову эта идея? Наверное, работа нескольких человек. Впрочем, цитаты подобраны неплохо. Эти мошенники действительно слушают внимательней, чем можно предположить. Фарвик? Хорошо, что старик прямо не спросил о нем. Было бы жалко парня, безупречный малый. Отец — старый ветеран, сражался в Африке. Курафейский? Славянская хитрость. Никакого сравнения с судетскими немцами. Шанко? Пустой парнишка, да и тертый. Итак, скорее всего Курафейский и Шанко. Откуда они взяли эту фразу Кафки? Устроить викторину и узнать. Хорошая мысль. Разумеется, интриганы не объявятся. Тем не менее: селекция подозрительных. Впрочем, я еще хорошенько подумаю, дам ли я старику сведения для проработки виновных. Надо поразмыслить. Кафка, видите ли, слишком труден для чтения в выпускном классе! Смешно. Ведь все дело в том, кто преподносит его ребятам. Проза как родниковая вода: ясная, свежая, естественная. Немецкий язык Гебеля[91]. Для еврея из Праги просто удивительно чистый. Возможно, он изучил его как искусственный язык — вроде эсперанто. Тема заслуживает специальной статьи. В чем-то он все-таки, конечно, неудачник. Как все они. Разъедающий интеллект. Импозантные декаденты. Парадоксы — вот мой конек. Это у меня с ними общее! Кто, собственно, ведет в «АДЦ» литературный раздел? Наверное, еврей. Послать им еще парочку эссе. У них есть вкус к тонкостям. К Шанко и Курафейскому присмотреться поближе…
— Желаю всем вам, господа, доброго утра! Вы как будто весело провели время, пока шла конференция.
— Доброе утро, господин доктор Немитц!
— Садитесь, пожалуйста. Что за стихотворение у нас сегодня? Адлум!
— Бертольт Брехт: «1940».
— «1940»? Не знаю! Docendo discimus![92] Я всегда благодарен за науку. Итак, пожалуйста, читайте!
Адлум застегнул пиджак, поднялся и подошел к кафедре — холодный и непринужденный. Его строгий взгляд был устремлен вперед, поверх голов его товарищей.
— Бертольт Брехт, «1940».
— Одну минутку, пожалуйста, — почему вы говорите «Бертольт Брехт»?
— Потому, что его так зовут, господин доктор.
В голосе Адлума не слышалось ни малейшей иронии.