Автобус остановился. Грёневольд вышел. И тут он увидел Рулля и девушку.
Девушка стояла у каштана, согнувшись, и ковыряла прутиком в колесе своего велосипеда — у него соскочила цепь. Прут сломался, девушка растерялась. Рулль поставил велосипед на седло, опустился на колени, кое-как надел цепь на шестерню, спрятал свои измазанные маслом руки за спиной.
Девушка облегченно вздохнула, улыбнулась, взялась за руль, нажала на левую педаль, одернула юбку. «Спасибо», — сказала девушка, взобралась на седло и поехала в город.
Рулль сунул перепачканные руки в карманы джинсов, потом снова взял в рот жевательную резинку, засвистел и качающейся походкой, подняв левое плечо, пошел вниз по аллее.
Только когда Грёневольд повернул ключ в своей двери и увидел внезапно появившегося Рулля, только тогда он, охваченный какой-то странной вибрирующей болью, пришел в себя; но тягостная правда давила на него, словно груда пепла.
— Входи! — сказал он.
— Вот, принес вам, — сказал Рулль, поставил на стол бутылку и положил рядом пластинку.
Грёневольд сидел на кушетке еще в пальто. Он не слушал Рулля.
— Я сегодня заработал, — сказал Рулль и разразился своим похожим на ржание смехом.
Грёневольд посмотрел на него отсутствующим взглядом.
— В ящике на кухне есть штопор, — сказал он наконец. — Стаканы в шкафу.
Он услышал, как Рулль открывает бутылку, снял пальто, хотел повесить его на вешалку, но тут же сел снова и положил пальто на спинку кресла.
Рулль вернулся из кухни, поставил бутылку и стаканы на столик возле кушетки и спросил:
— Можно поставить пластинку?
— Да, пожалуйста.
— Go down, Moses…
Грёневольд быстро опустошил свой стакан, наполнил снова и снова выпил.
— Вам нехорошо? — спросил Рулль.
— Нет, ничего.
Рулль расхаживал вдоль книжных полок.
— Скажите что-нибудь хорошее о Федеративной республике!
— Что? — рассеянно спросил Грёневольд.
— О Федеративной республике. Или о ней нельзя сказать ничего хорошего?
Грёневольд поднял звукосниматель.
— На другой стороне…
— Нет, оставь, я бы хотел послушать это еще раз.
— Go down, Moses, go down in Egyptland…[142]
— Почему же! — сказал Грёневольд. — Многое можно сказать. Много хорошего.
— Что?
Грёневольд снял очки, сомкнул веки и потер виски.
Рулль сел в кресло напротив Грёневольда, внимательно посмотрел на него, положил руки на подлокотники и сказал:
— Можно, я прочту вам одну историю?
— Сочиненную тобой?
— Да.
— Хорошо, прочти!
Рулль вытащил из своего свитера два скомканных листка, положил их на стол, разгладил кулаком, перевернул, не находя начала, и, наконец, начал читать тихим, жестким, сухим голосом:
— «Я был новичком в классе и еще не бывал на уроках штудиенрата Шварца. Когда он вошел в класс, было шумно. Он посмотрел на меня и сказал:
— Ты новенький, не так ли? Я сразу вижу, ты не годишься даже на фарш! Ты глупый булочник-подмастерье!
Я ответил, что он ведь меня совсем не знает. Это подло говорить, что я не гожусь даже на фарш, и он должен мне объяснить, почему я глупый булочник-подмастерье.
— Что, ты еще мне дерзишь! — заорал на меня штудиенрат Шварц. — Ну-ка выйди за дверь!
За дверью наши глаза встретились. Его были зеленые и моргали. Потом он стал бить меня по лицу. Он делал это неуверенно и неточно. Я не плакал. Удары становились сильнее, я споткнулся и упал. Штудиенрат Шварц прижал меня коленями и стал колотить по спине. Я все еще не плакал, потому что удары пока были не сильными. Я пытался заглянуть ему в лицо, но это мне не удавалось. Мне было его жаль, потому что он был человеком, который бьет кулаком по столу, но столу не делается больно, а человек ранит себе руку. Штудиенрат Шварц бил меня очень долго. Я не знаю, длилось это четверть часа, или несколько минут, или просто несколько секунд. Вдруг он с ухмылкой посмотрел на меня и сообщил, что бить учеников запрещается. Пусть я только попробую донести на него. Я сел на ступеньку лестницы и заплакал.