— Из шестого «Б»? Наверное, Курафейский?
Випенкатен сдержанно пожал плечами.
— Что касается меня, — сказал Годелунд, — то я пошел на урок.
Они посмотрели ему вслед, когда он, ритмично помахивая руками, вышел из двери, оставив ее полуоткрытой. Нонненрот ухмыльнулся. Потом они потихоньку взяли свои учебники и пошли за Годелундом.
— Плебейская шутка, — сказал Фарвик.
— А ты что скажешь, Петри?
— Последняя сенсация.
— А мне это вовсе не кажется таким уж идиотизмом, — сказал Рулль. — Вы все разве не чуете, что за этой выходкой кроется? Дело не в том, что кто-то намалевал свастику, это само по себе бред собачий, а вот что он ею украсил нужник, общественную уборную…
— Ха-ха-ха, — проблеял Муль и зевнул во всю мочь. — Одна идиотская шутка другой стоит.
— Символика!
— Да вы что, до сих пор не усекли?
— Нет, сэр!
— В самом деле?
— Очень сожалеем, сэр!
— Попробуем подойти к этому делу по-другому, — сказал Затемин. — Предположим, что, руководствуясь любовью к ближнему, автор своей акцией на стене нужника преследовал какую-то цель: что это была провокация, клевета или протест! Кто в классе был бы способен на то, чтобы по одной из этих причин нарисовать на стене свастику?
Тиц поднял обе руки. К нему присоединились Курафейский и Гукке.
— А ты, Шанко, не смог бы? — спросил Затемин.
— Конечно, нет.
— Почему?
— Почему?
— Вопрос был сформулирован так: чтобы спровоцировать, оклеветать или выразить протест.
— Все равно нет.
Затемин вновь бросил на Шанко короткий взгляд, потом кивнул и спросил:
— А ты, Тиц, почему?
— Убежденный фашист!
— Гукке?
— Потомок древних воинов.
— Курафейский?
— Из любви к искусству.
Мицкат вдруг тоже поднял руку.
— Ты тоже?
— С вероятностью ноль целых три тысячных. Но только после водки!
— Муль?
— Чтобы своевременно попасть под действие параграфа пятьдесят один.
Затемин подождал, пока затихнет смех.
— А кто из нас мог бы независимо от обстоятельств написать на стене: «Проснитесь, тревога!»
— Без голосования демократия не доставляет никакого удовольствия, — сказал Нусбаум.
— Итак, кто?
На сей раз руки подняли все, кроме Адлума, Клаусена и Фарвика.
— Путч пьяных ухарей, — устало сказал Фарвик.
— По-моему, это просто свинская пачкотня, — сказал Клаусен.
— Значит, цель не оправдывает средства?
— Нет.
— Нота бене!
— Детки, ваша игра кажется мне чересчур инфантильной, вы уж извините, — пробормотал себе под нос Адлум.
— Без голосования демократия не доставляет никакого удовольствия, — напомнил Нусбаум. — Если бы только вы слушались папашу.
— Хватит!
— Продолжай!
Затемин сказал:
— Напоследок возьмем комбинацию: свастика плюс «Проснитесь, тревога!»! Кто поддерживает такую форму провокации, клеветы или протеста?
И сам поднял руку. Кроме него, руку поднял только Рулль.
— Почему? — спросил Шанко.
Затемин открыл свой учебник химии.
— Свастика знаменует эпоху, в которую большинство учителей начало глотать бонанокс[146], — сказал он и взялся за учебник.
— Ты тоже так считаешь, Фавн?
Рулль закатал рукава своего растянувшегося свитера и сложил губы трубочкой.
— Я считаю прежде всего, что надо, что мы должны что-то делать, не то мы все обрастем жиром, у нас у всех сонная болезнь, надо не просто что-то вякать и умничать, а действительно что-то делать!
— Что, например? — спросил Адлум.
— Ну, протестовать, например, против того, что они заставляют нас тут подыхать со скуки.
— Кто?
— Ну, Пижон, Буйвол, Нуль, Рохля, Медуза, Рюбецаль — в общем все, кроме двоих-троих.
— Особо гуманных типов, — добавил Адлум.
— Все только хотят покоя! — закричал Рулль. — Но это же дерьмо!
— Что ты имеешь против покоя? — спросил Адлум. — И чего ты разбушевался? Не понимаю тебя! Я уже однажды сказал: с этими умильными идиотами мне не нужно быть настороже, совершенно ясно, что у них ничего нет за душой, и потому я могу без страха и дрожи заниматься более важными делами.
— Какими?
— Ну, читать, писать письма, думать…
— Тоже точка зрения, — с отчаянием сказал Рулль.
— Горячо рекомендую последовать моему примеру: это сберегает нервы и гарантирует пятерку по поведению. Никак себя не вести — и пятерка обеспечена.
— Зачем ты вообще ходишь в школу, с твоими-то принципами? — спросил слегка озадаченный Клаусен.