— Да, наш класс…
— Весь класс? Весь шестой «Б»?
— Может быть, не все, но десять-двенадцать человек наверняка.
— Ну разве я не говорил этого постоянно, — проскрипел Випенкатен и ударил кулаком по ладони другой руки. — Этот шестой «Б» просто загнивает на корню!
— Одну минутку, коллега Випенкатен! Рулль, кто из этих десяти-двенадцати человек, как ты изволил выразиться, помогал тебе в твоих непристойных художествах?
— Мне никто не помогал!
— Ты знаешь, лгать абсолютно бессмысленно, Рулль!
— Но мне и в самом деле никто не помогал.
— Ну хорошо. Кто из этих десяти-двенадцати человек знает, что ты натворил, Рулль?
— Никто.
Гнуц вскочил.
— И ты, бесстыжий цыган, осмеливаешься утверждать, что десять-двенадцать мальчиков из твоего класса, то есть в процентах…
— Пятьдесят процентов, — сказал Випенкатен. — А скорее даже больше!
— Итак, что больше пятидесяти процентов шестого класса «Б» разделяют твои идиотские и ничем не оправданные взгляды!
Гнуц пришел в бешенство.
— Да, — сказал Рулль. — Десять-двенадцать человек думали примерно то же самое: мы здесь прокисаем.
Випенкатен посмотрел на директора и сказал с трудом:
— Не дадите ли вы мне сигарету, коллега Немитц? Вообще-то я обычно утром не курю — желудок, но то, что происходит здесь, не идет ни в какое сравнение с тем, что я видел и слышал в школе за тридцать три года.
Д-р Немитц положил свой раскрытый портсигар на письменный стол перед Випенкатеном.
— Нельзя ли мне еще раз спички, господин директор?
Рулль сунул руку в карман и тут же медленно вынул ее обратно.
— Пожалуйста! — сказал Гнуц. — Можете оставить себе всю коробку. Вы записали, фрейлейн Хробок?
— «Десять-двенадцать человек думали примерно то же самое: мы здесь прокисаем».
— Продолжай, Рулль! В демократическом государстве ведь существует свобода слова — ты как раз об этом сейчас думаешь, а?
— Да.
На лице Гнуца, одна за другой, изобразились три-четыре разные улыбки.
— Если действительно десять-двенадцать человек из шестого «Б» придерживались такого же мнения, Рулль, то почему они не участвовали в этой акции? — спросил он.
— Я не хотел их впутывать.
— Ага! Стало быть, ты заранее знал, что история эта не очень-то красивая. Иначе ты спокойно мог бы «впутать» своих единомышленников!
— Нет, я надеялся, что и эта история кончится совсем по-другому! Но, конечно, с ней были связаны и troubles[151]. И я не хотел, чтобы другие пострадали, — сказал Рулль. — Я был старостой класса.
— Послали волка овец сторожить, — прокомментировал Випенкатен.
— Тебя класс выбрал своим старостой? — спросил Гнуц. — Или тебя назначил господин Криспенховен?
— Класс меня выбрал, а господин Криспенховен утвердил.
Випенкатен посмотрел на Немитца. Тот покачал головой.
— А почему класс выбрал именно тебя, Рулль? — спросил Гнуц.
— Этого я не знаю. Но большинство было так же настроено, как и я, поэтому они…
— Рулль! Это наглое заявление мы слышим уже третий раз, — сказал Гнуц, повышая голос. — И я могу, не предвосхищая мнения коллег, сказать: мы тебе не верим! Ты хочешь спрятаться за спинами соучеников. Это старый трюк, приятель. Но у меня он не пройдет. Здесь тебе придется поискать дурачка, который попадется на эту удочку. Кто эти десять-двенадцать твоих сообщников, Рулль?
— Об этом мне бы не хотелось говорить.
— Ага! Ну, этот момент — во всяком случае, пока — не представляет особого интереса. Но мне бы хотелось сейчас узнать от тебя: что ты, собственно, понимаешь под словом «прокисать»? Это словечко немецких битников, а?
— Нет. Под словом «прокисать»… ну, неужели вы не можете сообразить, господин директор? Такое настроение было в классе: учителям, в сущности, абсолютно наплевать, что с нами будет, что из нас Выйдет, всерьез нами никто не интересуется. Да, мы прокисаем здесь, прозябаем! Мы уже не знали, куда нам податься. Мы ходили каждый день в школу, но толку от этого было мало. Да, толку было мало. Вот в чем дело.
Рулль подтянул рукава своего свитера и несколько раз тяжело вздохнул.
Д-р Немитц погасил сигарету и впервые за все время взглянул на Рулля.
Випенкатен снова простонал:
— Это же…
— Ну, продолжай, — сказал Гнуц. — Итак, вы, по вашему просвещенному мнению, в этой школе ничему не научились?
— Нет, господин директор, это не так, мы не то имели в виду. Я…
— Извини, пожалуйста, сейчас я процитирую твои же слова! Три минуты назад мы с изумлением услышали собственными ушами, и потом ты повторил сказанное совершенно отчетливо, только другими словами; как звучала дословно последняя фраза, фрейлейн Хробок?