Лунный луч, как соль на топоре…
Нет, не тепло вещей вы осязали,но узелки на ткани речевой.В квадриге неба соль земли искали,слезную манну – в капле дождевой.
Таков удел этой праздной речи,где каждая запинка – боль и суть,и струганое слово давит плечи:о, помоги, о, понеси чуть-чуть.
В стране, где говорить пора дрекольем,оранжерейный высохший садок,луна со слезой, мучнистый с льдинкой болимлечный сок.
1979?
***
Две песенки есть у безумной трещотки,как мы ни лечим ее, ни лелеем:Младенец, шуршащий сухим ожерельем.Диктатор, перебирающий четки.
София – нас учит она рассуждать —пишется по-испански ¿культура? —и с ней не поспоришь: ведь дура есть дура.Другого стошнило, а ей – благодать.
Другой бы смолчал, а она, хоть больна,бесится, трещит в обе глотки.Две песенки есть у безумной трещотки,а третьей – кромешной – не знает она.
сентябрь 1979
***
Климакс мудрости: жало в письмоили течка – половозрелая прелесть —от избытка сердца говорят уста:о, оно сокращается сердце!
Оно, как время, с собою накороткепосреди горящего, как опухоль тела.Два этих оба – журавль и синица в руке,перистой, машущей – куда и кому попало.
Ради разнообразия – что у кого болит? —где она, эта Плоть насущного хлеба? —мается нищий, бесится логофилит.Сердце на них одно, и оно нелепо.
май 1993
***
Страшно выключить свет, вдруг остановится сердцеИли крыса во тьме лапки ракушкой сложит,Молиться начнет, чтоб не взбредило ейК теплой щеке приложиться.
Свет – давно уж несвет. Страшно выключить бред.Выключишь – и придут: руки сложат в уют,Молитву на лоб и с рюшками в гроб,Сожгут – и захочешь проснуться.
А самое страшное: то тра-та-та,Где дети во тьме поджигают кота,Где черти дневные все пишут и пишут,А Дух всуепроклятый дышит и дышит.
2000
***
Дождь в аквариум стучится,А зачем?Я ведь рыба, а не птица,Глаз, который внутрь клубится,Вверх и вниз и в чернь.
Вправо, влево: мох и память —Как ее замять? —Вспрыгнуть вверх собором каинствИ нырнуть опять
В авелево бездорожье,В розопёрый мох?Где твое, Господь, подножье?Лучше бы я сдох.
август 2000
ВИД ИЗ ОКНА БОЛЬНИЧНОГО КЛОЗЕТА
Тени ветвей на больничной глазурии ствол за спинойсловно я прислонился к немуумираю и плачуно отраженье помоек смущаетгорбун тащит пищуна телеге железноймедленно медленно medley[7]хочется естьо постой этот джазочнись поживи и помедли
2001, Мариинская б-ца
***
Дар утрачен, я потерянВзвешен, вычислен, измеренСам собой, как самосад.Чу! Там ангелы трубят,Там вопят, ширяясь, бесы —Интересный зоосад.Возле клеток разговоры…Я, как вор, ныряю в норы,Словно лис, укравший кур,—Мне законы и позорыТам, как дыр и убещур.Но и там в норе, однако,Светят черви Зодиака.Все червиво, так червиво:Молния легла на жниво,Все хотела, но сожгла.Жизнь – она была красива:Жертвой? – мерзью, псиной, псивойЯвью, прожитой до дла.
4 декабря 2001 года
***
Ах, не только ах и ох,Как об стенку горох,Но и самый последний вздох —Аутсайдер и лох.Как тяжел он, жалок, вздох телесныйПроигрался в пух, обратился в прах.«Был мне муж, а стал лохотрон небесный»,—Говорит старуха в слезах.Тут ее под рученьки да за ноженькиИ несут куда-то на «скорую»,А она не педрит ни фенечки:Поднимите меня, говорит.А прошло уже столько лет,Как простилась она с милым-суженым.Жили-были, балакали:Он ей – ах, она ему – ох,Ох и ахушки, квакали, брякали,Да жужжали порой —Вот и весь домострой.Но и книжки читали разумныеИ рассаживались по ящикамГордо словно разнопартийные.А ведь партия – это партия —Все-то знает он, лохотрон:Кто же, слыша крики ворон,Расстается с жизнью чудесной,Кто истлит себя перед бездной?Да и было б зачем?Чтобы ах и охНе успело – поспелоВ тишайший вздох?
23 января 2001 года
***