— Очень любезно! Почему же это такъ, можете отвѣтить?
— Вы сами знаете…
— Что я знаю?
— То, что вамъ до меня никакого дѣла нѣтъ.
— Нѣтъ, медленно промолвила она, — я люблю такихъ… невинныхъ, какъ вы.
Онъ готовъ былъ разсердиться опять…
— Это я вамъ не въ укоръ говорю, успокоительно добавила она:- напротивъ! Сама я, можетъ быть, чувствовала бы себя счастливѣе, если бы могла, вотъ какъ вы, во что-то вѣрить, чему-то служить…
— Да развѣ безъ этого, скажите, можно жить? съ оттѣнкомъ чуть не отчаянія перебилъ онъ ее.
— Вотъ какъ видите, засмѣялась она, выпрямляясь вся, словно для того, чтобы дать ему возможность оцѣнить весь безукоризненный складъ ея роскошнаго облика, — и даже желѣзнымъ здоровьемъ пользоваться при этомъ.
Онъ безсознательнымъ движеніемъ схватился за голову.
— Зачѣмъ напускаете вы на себя такой цинизмъ, Антонина Дмитріевна!
Она пожала плечами:
— Кто же вамъ сказалъ, что я «напускаю на себя», во-первыхъ; и почему правда, по-вашему, — «цинизмъ»?
— Да развѣ можно такъ думать въ ваши годы, съ вашею наружностью… при вашемъ умѣ, наконецъ? пылко воскликнулъ онъ:- неужели «ничего во всей природѣ», какъ сказалъ Пушкинъ, благословить вы не хотите?
— Ни кто и ни что «во всей природѣ» въ благословеніи моемъ не нуждается, иронически возразила она на это.
— Вѣдь это ужасно! продолжалъ онъ горячиться. — Я первую такую, какъ вы, дѣвушку — женщину вообще — встрѣчаю въ жизни. И я не хочу вѣрить, не вѣрю, чтобъ это было искренно… Нѣтъ въ мірѣ, даже въ животномъ мірѣ, существа, которое могло бы обойтись безъ привязанности, безъ ласки… безъ любви.
— На языкѣ науки то, что называете вы «любовью», имѣетъ другое имя, безпощадно отрѣзала она въ отвѣтъ:- вы напрасно о «животномъ мірѣ» упомянули. Физіологія не допускаетъ произвольныхъ фантазій вашей эстетики.
Онъ не отвѣчалъ: это было уже слишкомъ рѣзко, слишкомъ «цинично», дѣйствительно…
Они стояли теперь предъ рвомъ, окаймлявшимъ старый, пространный и запущенный садъ усадьбы ея отца. Ровъ успѣло уже почти до верху завалить отъ времени и неприсмотра.
Люди и животныя ближайшихъ деревень равно безпрепятственно проникали чрезъ него для всякой своей потребы въ этотъ «барскій» садъ, — разбитый при Елисаветѣ искуснымъ въ своемъ дѣлѣ французомъ, выписаннымъ изъ Версаля тогдашнимъ владѣльцемъ Юрьева, генералъ-поручикомъ Артеміемъ Ларіоновичемъ Буйносовымъ, сподвижникомъ Апраксина и Ласси въ Семилѣтней Войнѣ,- и распоряжались въ немъ на полной своей волюшкѣ: поѣдали и вытаптывали молодую поросль, сдирали кору съ липъ и березъ, рубили на вѣники сиреневые кусты… Слѣды старыхъ аллей давно исчезли; ихъ замѣнили змѣившіяся во всѣ стороны тропинки. проложенныя овцами и крестьянскими дѣтьми, бѣгавшими сюда, въ силу старой рутины, «по ягодки и орѣшки», давно уже повыведенные здѣсь въ общемъ разорѣ… Угрюмо звенѣли посохлыя вершины, чернѣли пни поломанныхъ бурей или сваленныхъ наспѣхъ воровскимъ топоромъ вѣковыхъ деревьевъ; вытравленная скотомъ на луговинахъ трава выдавалась кое-гдѣ по низямъ приземистою, жидкою отавой…
Юшковъ вслѣдъ за Антониной Дмитріевной перепрыгнулъ черезъ ровъ и очутился съ нею въ саду. Она, молча, бережно и гадливо глядя себѣ подъ ноги, повела его извилистою тропинкой по направленію къ виднѣвшейся издали каменной скамьѣ, сѣрѣвшей подъ низкими вѣтвями коряваго стараго дуба.
— Знаете вы, какъ называлось это мѣсто въ старину? спросила она вдругъ, дойдя до него и оборачиваяясь къ своему спутнику.
— Не знаю.
— Храмъ утѣхъ.
Онъ засмѣялся.
— Серіозно! Тутъ стояла, говорятъ, статуя Венеры, и напудренныя бабушки назначали здѣсь по ночамъ своимъ любезнымъ амурныя rendez-vous.
Молодаго человѣка снова покоробило отъ этихъ словъ. Она замѣтила это и надменно повела губами:
— Что, не понравилось выраженіе? Mauvais genre находите?
— Нахожу некрасивымъ, да, твердо произнесъ онъ, — но меня еще болѣе возмущаетъ эта вѣчная злоба въ вашихъ рѣчахъ.
— Злоба! повторила она какъ бы невольно, опускаясь на скамью, глянула ему прямо въ лицо и проговорила отчеканивая: