— Разсказывалъ ты объ этомъ кому-нибудь здѣсь? спросилъ его Борисъ Васильевичъ послѣ довольно продолжительнаго молчанія.
— Что-жь мнѣ разсказывать, ваше пре — ство! Самъ понимаю…
— Что ты понимаешь?
И внезапная краска выступила на лицѣ Троекурова.
— Потому что-жь тутъ хорошаго, что вы отъ своего чуть смерти не получили!.. За Расею стыдно, ваше… добавилъ онъ въ видѣ объясненія.
— Хорошо, ступай… и что-бъ объ этомъ никому!…
— Слушаю-съ…
На летаргическое состояніе, въ которое погружена была до этой минуты мысль Троекурова, разговоръ этотъ произвелъ дѣйствіе электрической искры. Онъ какъ бы вдругъ встряхнулся весь, загорѣлся опять пламенемъ жизни… Но не на радость ему было это мгновенное воскрешеніе. Образъ "измѣнщика", выстрѣлившаго въ него и исколотаго затѣмъ "въ рѣшето" его солдатами, сталъ неотступно и болѣзненно преслѣдовать его теперь… "Почему такъ случилось", спрашивалъ онъ себя съ какою-то странною, суевѣрною внутреннею тревогой, — "что среди вооруженнаго сброда повстанцевъ-Поляковъ я долженъ былъ натолкнуться именно на того единственнаго русскаго человѣка, которому убить меня могло доставить удовольствіе? Неужели приписать это тому чему-то безсмысленному, что люди зовутъ "слѣпымъ случаемъ?"… Нѣтъ, слѣпыхъ случаевъ не бываетъ, — все тѣсно связано к органически истекаетъ одно изъ другаго въ этомъ мірѣ, причины и послѣдствія, зло и наказаніе, и законъ роковаго возмездія стоялъ не даромъ краеугольнымъ камнемъ въ вѣрованіяхъ древнихъ народовъ… Кто мнѣ докажетъ, что этотъ несчастный, стрѣляя въ меня, не былъ избраннымъ орудіемъ кары, назначенной мнѣ высшимъ опредѣленіемъ, послѣ чего погибъ самъ жестокою смертью за все то злое, что совершено было имъ въ свою очередь на этой землѣ?.."
И то жгучее чувство самоосужденія. съ которымъ онъ въ Москвѣ, по полученіи письма отъ княжны Киры [12], рѣшилъ уйти ото всего въ темные ряды арміи, разгоралось у него съ новою силой… Гроза тѣхъ страшныхъ дней навсегда повидимому миновала теперь. Не исполнилъ-ли онъ въ настоящее время, говорилъ онъ себѣ иронически, "все, что отъ порядочнаго человѣка требуется въ подобныхъ случаяхъ": покаялся, просилъ жену простить ему, и она великодушно, безъ колебаній и условій, даровала ему это прощеніе… Но всели это, удовлетворенъ-ли онъ въ душѣ своей?… Нѣтъ, далеко, не все! Состоялось примиреніе, вернулось согласное супружеское сожитіе; но обрѣлъ-ли онъ вмѣстѣ съ тѣмъ тотъ "истинный смыслъ жизни", котораго не доставало ему до сихъ поръ, ту высоту духовнаго подъема, которымъ опредѣляется этотъ смыслъ?.. "Надѣть узду на себя не трудно, — надо знать, для чего ты ее надѣваешь", разсуждалъ Троекуровъ; "Александрѣ Павловнѣ никакой узды не нужно, чтобы находить въ себѣ удовлетвореніе, которое та (онъ разумѣлъ Киру,} и я тщетно искали всю жизнь. Не потому-ли это, что она вѣкъ свой думала о другихъ и забывала о себѣ"?..
Къ женѣ онъ испытывалъ теперь чувство совершенно для него новое — чувство какого-то набожнаго благоговѣнія. Душевный цвѣтъ ея будто впервые распустилъ предъ нимъ всѣ свои лепестки и охватилъ все существо его своимъ неотразимымъ ароматомъ… Чувство это выражалось у него наружно въ какой-то прилежной, какъ бы почтительной внимательности въ ней, къ ея словамъ и мнѣніямъ, въ малѣйшему желанію, которое онъ угадывалъ у нея. Прежній фамиліарный, легкій, чуть-чуть насмѣшливый тонъ его съ нею, тонъ первыхъ временъ супружества, въ которомъ сквозь нѣжность влюбленнаго мужа всегда невольно проглядывало сознаніе умственнаго превосходства его надъ нею, замѣнилъ теперь оттѣнокъ постоянной серьезности и уважительности въ отношеніяхъ, въ разговорахъ его съ нею, будто боялся онъ оскорбить шутливымъ или легкомысленнымъ словомъ ту чистую святыню, которую носила она въ себѣ. Онъ будто постоянно ждалъ отъ нея какихъ-то откровеній, какихъ-то "свѣточей въ ночи"… Александра Павловна — все та же неизмѣнная "Сашенька" первыхъ дней — весьма скоро замѣтила эту перемѣну, но она не польстила ей, не обрадовала ея, — она ее страшно испугала. Она почуяла, что этотъ "сильный, умный человѣкъ", мужъ ея, чего-то требуетъ теперь отъ нея, требуетъ именно, объяснила она себѣ тутъ-же, того же "умнаго, что находилъ онъ, у Киры"… и чего "откуда же я ему возьму"? съ отчаяніемъ восклицала она внутренно… И вся она какъ улитка ушла вслѣдъ за этимъ въ свою скорлупку…
Увы, благосклонныя читательницы мои, между этими супругами, которыхъ бурная волна жизни вынесла, казалось, благополучно къ новымъ медовымъ берегамъ, стало съ этой минуты какое-то роковое недоразумѣніе, образовался провалъ, которому съ теченіемъ времени суждено было все упорнѣе итти въ глубь. То, что по всѣмъ даннымъ должно было имъ служить къ тѣснѣйшей связи между ними, чуть не разводила ихъ опять. "Не то, не то", сказывалось въ душѣ Сашеньки въ отвѣтъ на благоговѣйную внимательность къ ней мужа, — "не то, что въ тѣ счастливыя времена, когда сажалъ онъ меня на колѣни и говорилъ: "Ну, разсказывай, глупая моя дѣвочка"! Онъ кается, бѣдный, ему все еще стыдно предо мной, потому что онъ честный, благородный, и я ему навсегда простила все, все… но онъ ее все еще помнитъ, ему все хочется найти во мнѣ то, что было въ ней, а я не могу, не могу, заключала она со мгновенно проступавшими у нея изъ глазъ слезами. "Она родилась ангеломъ милости и всепрощенія", говорилъ въ свою очередь мысленно Троекуровъ, — "но забыть все же она не въ состояніи. Согнутый листъ бумаги, какъ ни расправляй его потомъ, сохраняетъ навсегда слѣдъ своей складки; въ такой нѣжной душѣ, какъ ея, согнутому не разогнуться до самой смерти. Прошлое обаяніе исчезло… Прежняго довѣрія… прежняго счастія она уже не въ силахъ мнѣ дать"!.. Оставалось довольствоваться, какъ съ горечью выражался онъ мысленно, "внѣшнимъ обрядомъ супружескаго благополучія"…