— Здравствуйте, отозвалась она, выступая изъ двери съ наволочкой въ рукѣ,- спасибо, что пріѣхали!..
Она была ниже ростомъ сестры, которую напоминала, впрочемъ, общимъ характеромъ чертъ, худа, или, какъ говорится, жидка на видъ. Густая масса темныхъ, довольно коротко остриженныхъ волосъ, собранныхъ подъ черную синелевую сѣтку, словно придавливала къ низу ея тонкій и легкій обликъ своимъ безполезнымъ для нея изобиліемъ. Но ея большіе, нисколько не похожіе на глаза Антонины, коричневые въ синемъ бѣлкѣ, словно изъ-за какой-то чуть прозрачной дымки строго и спокойно глядѣвшіе глаза — были великолѣпны. На желтовато-блѣдномъ лицѣ явственно сказывались слѣды заботъ и безсонно проводимыхъ ночей… Одѣта она была въ длинную, синяго цвѣта, похожую покроемъ на рясу монастырскаго служки, холстинковую блузу, перетянутую въ таліи широкимъ кожанымъ кушакомъ на пряжкѣ.
Ѳирсовъ, сморщивъ брови; повелъ на нее искоса участливымъ взглядомъ.
Она подошла ко креслу отца, вытащила изъ-за спины его подушку, быстро смѣнила грязную наволочку принесенною ею свѣжею и, не глядя ни на кого, заговорила, обращая рѣчь къ доктору:
— Я васъ опять просила пріѣхать, Николай Иванычъ, потому что знаю васъ за порядочнаго человѣка и что вы не откажете, хотя мы не только не въ состояніи платить вамъ за визитъ, но еще…
— А вотъ и не пріѣду больше никогда, съ сердцемъ перебилъ онъ ее, — коли станете чушь городить!
Недужный въ свою очередь заметался въ своемъ креслѣ.
— Quel manque de goût, quelle absence de tact! восклицалъ онъ, хватаясь за голову и принимаясь качаться со стороны на сторону:- вѣдь они теперь ничего этого не понимаютъ, докторъ… Дочь моя, ma fille, скорбно подчеркнулъ онъ, она не понимаетъ, что это ложное смиреніе, cette fausse humilité… что это всѣмъ обидно… и вамъ, и мнѣ… Ну да, я теперь нищій, un gueux… Я когда-то давалъ des dix pounds [4] à Londres за докторскій визитъ… а теперь не могу… я ничего не могу… Но я — je suis un Буйносовъ… я не всѣмъ стану одолжаться… Я умѣю цѣнить ваши procédés… Вы порядочный человѣкъ, вы не требуете какъ лавочникъ… comme ce sacré кабатчикъ, mon ех-рабъ, который смѣетъ… отказывать… когда я умираю съ холода… Кровь моя стынетъ, докторъ, ледъ, у меня ледъ въ жилахъ… я согрѣться прошу… согрѣться… et ce misérable… ce misera…
Языкъ у него путался; онъ оборвалъ, уткнулъ нежданно свою всклокоченную сѣдую голову въ уголъ подушки и всхлипнулъ жалобнымъ, ребяческимъ всхлипомъ.
Тяжелое впечатлѣніе производили эти жалкія и безполезныя какъ въ бреду слова его и слезы… Это былъ человѣкъ лѣтъ шестидесяти пяти, сухо сложенный и мускулистый, съ породисто-тонкими чертами гладко выбритаго лица и со сказывавшимися въ каждомъ его движеніи признаками тщательнаго, по-старинному, прежде всего свѣтскаго, но несомнѣнно культурнаго воспитанія. Красиво изогнутый носъ, строго очерченныя, еще совершенно черныя брови и чрезвычайно изящная линія губъ, свидѣтельствовавшая о сильно развитомъ въ его природѣ чувствѣ вкуса, вызывали на первый взглядъ понятіе чего-то характерно-своеобразнаго и далеко не дюжиннаго. Но налитая кровью сѣть подкожныхъ жилокъ, бѣжавшихъ какъ нити паутины по этому оголенному лицу; но отекшіе, слезившіеся глаза, то тревожно бѣгавшіе по сторонамъ, какъ бы съ намѣреніемъ куда-то запрятаться, то нежданно и лихорадочно вскидывавшіе свои неестественно расширенные зрачки подъ безобразно приподнимавшіяся брови; но робкій, срывавшійся звукъ голоса, странно противорѣчившій иной разъ самоувѣренному и властному, по старой привычкѣ, пошибу его рѣчи, не оставляли сомнѣнія, что предъ вами находился давно порѣшенный, давно отпѣтый человѣкъ…
— Вы слышали? мрачно улыбаясь кривившимися губами, указала на него взглядомъ дочь:- изъ-за этого вотъ онъ въ прошлую ночь грозилъ мнѣ, что повѣсится… Мочи моей съ нимъ болѣе нѣтъ! вырвалось у нея чрезъ силу.
— Не хорошо, Дмитрій Сергѣичъ, не хорошо! произнесъ укорительнымъ тономъ Ѳирсовъ, грузно опускаясь въ кресло подлѣ его сидѣнія и отыскивая у него пуль-съ подъ рукавомъ его затасканнаго, изъ больничнаго верблюжьяго сукна скроеннаго, по-домашнему, длиннымъ рединготомъ, халата.
Буйносовъ наклонился къ нему и заговорилъ порывистымъ и дребезжащимъ шопотомъ.
— Вы не вѣрьте… не вѣрьте всему, cher docteur… Ну да, c'est vrai, j'ai été un peu excité hier soir! Но я… мнѣ тоже «мочи нѣтъ» — со мной здѣсь поступаютъ, какъ… какъ дочери Лира avec leur pauvre père, «most savage and unnatural»… [5] Elles ont beau jeu… я безъ ногъ, безъ силъ, безъ денегъ, un pauvre paria mis hors la loi… Moi, un Буйносовъ!
— Ну, конечно, словно прошипѣла дочь (чувствовалось, что, она была раздражена до полной невозможности сдержаться), — въ день вѣнчанія на царство батюшки-осударя Алексѣя Михайловича «князь Юрій, княжъ Петровъ сынъ, Буйносовъ Ростовскій на обѣдѣ въ Грановитой палатѣ въ большой столъ смотрѣлъ». Не разъ слышала отъ васъ объ этомъ подвигѣ… Еще бы не гордиться послѣ этого!…