Еще в Чикаго миссис Перри и отец Джозефины решили – на основании собственных наблюдений, а также нелицеприятных отзывов их старшей дочери Констанс, – что Джозефина слишком хорошо освоилась в Лейк-Форесте. За те двадцать лет, что этот городок служил местом летнего отдыха чикагской элиты, в нем произошли значительные перемены; выходки раскрепощенных отпрысков новых семейств были у всех на слуху, и, подобно большинству родителей, миссис Перри полагала, что такое окружение до добра не доведет. На менее предвзятый взгляд других обитателей курортного городка, главной виновницей упадка нравов уже давно была сама Джозефина. Как бы то ни было, перспектива семейной поездки «в одно чудное тихое местечко» – не важно, в карательных или в превентивных целях, – повергла Джозефину в ужас.
– Мама, я просто не в силах ехать на Островную Ферму. Я просто…
– Отец считает…
– Почему бы вам не отправить меня в исправительную школу, раз я такая негодяйка? Или прямиком в колонию? Не представляю, как я поеду на мерзкую, тухлую ферму, где у меня не будет ни развлечений, ни друзей – никого и ничего, кроме деревенского сброда.
– Нет, милая, ты не права. Островная Ферма – это всего лишь название местности. На самом деле твоя тетушка живет вовсе не на ферме; это очаровательный курортный поселок в Мичигане, куда выезжает на лето очень много народу. Там есть чем заняться: и теннис, и купание… и… рыбалка.
– Рыбалка?! – Джозефина не поверила своим ушам. – И это ты называешь «есть чем заняться»? – Она покачала головой в безмолвном недоумении. – Меня попросту забудут, вот и все. Когда придет время выйти в свет, никто не вспомнит, кто я. Люди будут говорить: «Кто такая эта Джозефина Перри? Впервые слышу». Или: «А, это деревенщина с какой-то мерзкой, тухлой фермы в Мичигане. Не стоит ее приглашать». Когда все остальные будут радоваться жизни…
– За одно лето никто тебя не забудет, милая.
– Не сомневайся, забудут. Все обзаведутся новыми друзьями, разучат новые танцы, а я буду торчать в лесной глуши, среди деревенских олухов, забывая все, что умею. Если это такое расчудесное местечко, почему Констанс туда не едет?
Пока Джозефина, не смыкая глаз, лежала в гостиной занимаемого ими купе в экспрессе «Двадцатый век»[59], ее одолевали гнетущие мысли об этой ужасной несправедливости. Она знала, что мать затеяла эту историю из-за нее, и не в последнюю очередь – под влиянием тех сплетен, которые распускали завистливые уродки. Эти завистливые уродки, ее закоренелые противницы, не до конца были плодом воображения Джозефины. В откровенной чувственности ее красоты было нечто такое, что выводило из себя непривлекательных женщин; они взирали на нее со страхом и недоверием.
До недавних пор Джозефина не обращала внимания на сплетни. Согласно ее собственной теории, лет в тринадцать-четырнадцать ей и в самом деле было свойственно «легкомыслие» (удобное словцо, лишенное вульгарной подоплеки термина «распущенность»), но сейчас она встала на путь исправления, что давалось ей нелегко, даже если не брать в расчет ее прежнюю репутацию, поскольку в этой жизни у нее было единственное желание – влюбляться и быть рядом с тем, кого она в данный момент любила.
Около полуночи мать шепотом окликнула Джозефину и поняла, что та заснула. При свете ночника она вгляделась в раскрасневшееся юное личико дочери, на котором играла незнакомая, едва заметная улыбка, стирая следы дневных разочарований. Склонившись над дочерью, мать поцеловала ее в лоб, на котором читались видения тех долгожданных и безобидных забав, что напрасно сулило ей предстоящее лето.
В сторону Чикаго, где закладывает уши от пронзительного июньского гомона; подальше от Лейк-Фореста, где ее подружки уже порхают среди новых мальчиков и новых мелодий, предвкушая танцы и многодневные дачные увеселения. Джозефине сделали единственную поблажку: возвращение из Островной Фермы приурочили к такому дачному празднику в доме Эда Бимента – то есть к первому сентября, когда, собственно, и ожидался приезд Риджвея Сондерса.
Потом к северу, все дальше от веселья, в сторону чудного тихого местечка, которое заявило о себе уже на вокзале, не знавшем суеты прибытий и муки расставаний; затем – тетушка, пятнадцатилетний кузен Дик, неодобрительно глядевший сквозь очки, полтора десятка сонных имений, где обретались домоседы-хозяева, да унылая деревенька в трех милях от железной дороги. Дело оказалось еще хуже, чем представляла себе Джозефина; в ее понимании это был необитаемый остров, поскольку ее сверстников там не нашлось вовсе. От скуки она вела нескончаемую переписку с внешним миром, а для разнообразия играла в теннис с Диком, вяло и безразлично переругиваясь с ним из-за его вредности и неистребимой инфантильности.
59
Экспресс «Двадцатый век» (The 20th Century Limited) – курьерский поезд класса люкс, который с 1902 г. курсировал между Нью-Йорком и Чикаго. Для входа и выхода пассажиров на перроне расстилали красную ковровую дорожку. Именно отсюда ведет начало эта традиция приема почетных гостей.