На другой день он не спускал с нее тоскливого взгляда; на третий день мисс Тикнор неожиданно отбыла в Новую Англию. Жалкое зрелище, но кто-то ведь должен был поплатиться за убитое лето Джозефины. Разобравшись с этим вопросом, Джозефина обратила все свое внимание на свадебные приготовления сестры.
Сразу по возвращении она затребовала себе новый наряд, какой диктовала почетная роль главной подружки невесты, и, воспользовавшись предсвадебной суматохой, экипировала себя таким образом, чтобы прибавить к своему возрасту очаровательный год. Без сомнения, это поспособствовало тому, что отношение к ней переменилось: если ее эмоциональная зрелость, выпиравшая из школьного платьица, смотрелась не вполне уместно, то более замысловатые туалеты превратили ее в неотразимую красавицу; именно так она и воспринималась – во всяком случае, мужской половиной приглашенных.
Констанс не скрывала своей враждебности. Утром, в день венчания, она излила душу матери:
– Надеюсь, после моего отъезда ты ее приструнишь, мама. Она вконец распоясалась. Подружки невесты не знают ни минуты покоя.
– Не стоит из-за нее переживать, – успокаивала миссис Перри. – Все-таки летом она была лишена всех радостей.
– Я не из-за нее! – вспылила Констанс.
Свадебный обед был накрыт в клубе, и Джозефина обнаружила рядом с собой речистого шафера, который прибыл слегка навеселе и уже не выходил из этого блаженного состояния. А в столь ранний час у него даже не заплетался язык.
– Королева Чикаго, золотая девушка золотого Запада. О, что б мне приехать сюда раньше!
– Раньше меня здесь не было. Я была в дачном поселке под названием Островная Ферма.
– Ага! – воскликнул он. – Так-так! Это многое объясняет: это объясняет, например, внезапное паломничество Сонни Дорранса.
– Кто это такой?
– Пресловутый Сонни Дорранс, позор Гарварда, мечта горничных. Только не говорите мне, что не обменялись парой томных взглядов с Сонни Доррансом.
– Какое там, – слабо возразила она, – он ведь, кажется… женат?
Шафер покатился со смеху:
– Женат… как же, как же – на мулатке! Не верю, что вы купились на эту белиберду. Он всякий раз вытаскивает ее на свет, когда отходит от очередного бурного романа, – так сказать, ограждает себя от новых посягательств, покуда не наберется сил. Поймите, такая роковая внешность – это проклятие всей его жизни.
Через несколько минут Джозефина была посвящена во все подробности. Сонни Дорранс, в частности, был сказочно богат… с пятнадцати лет его преследовали женщины: и замужние дамы, и вчерашние школьницы, и хористки. Он стал притчей во языцех. Всеми правдами и неправдами его пытались связать супружескими – или любыми другими – узами. Одна девушка пыталась себя убить; другая пыталась убить его. Не далее как весной из-за него пришлось аннулировать брак некой супружеской пары, и это стоило ему членства в гарвардском клубе «Порселлиан»[60], а его отцу – пятидесяти тысяч долларов.
– И теперь, – напряженно уточнила Джозефина, – по вашим словам, он не любит женщин?
– Кто, Сонни? Да он самый большой ловелас во всей Америке. Но последняя история его подкосила, и он сейчас вешает поклонницам лапшу на уши. Впрочем, не пройдет и месяца, как его снова охомутают.
Во время его рассказа клубный ресторан потускнел, как в кино, и Джозефина перенеслась в Островную Ферму, села у окошка и стала высматривать в соснах одного молодого человека. «Я его отпугнула, – поняла она, и ее сердце застрочило пулеметной очередью. – Он подумал, что я такая же, как все остальные».
Через полчаса она оторвала мать от последних – и наиболее суматошных – приготовлений.
– Мама, я хочу вернуться в Островную Ферму и провести там остаток каникул, – на едином дыхании выпалила она.
Миссис Перри оцепенела, и Джозефине пришлось повторить.
– Помилуй, до школы остается меньше месяца.
– Не важно.
– Это уму непостижимо! Во-первых, тебя туда не приглашают, во‑вторых, перед началом учебного года, с моей точки зрения, полезно слегка развеяться, а в‑третьих, ты мне нужна здесь.
– Мама, – простонала Джозефина, – как ты не понимаешь? Я хочу туда! Ты меня насильно держала там все лето, но стоило мне самой туда захотеть, как ты привязываешь меня к этому скверному месту. Позволь тебе заметить, что здесь совершенно неподходящая обстановка для шестнадцатилетней девушки, ты просто многого не знаешь.
– Нечего дергать меня по таким пустякам!
Джозефина в отчаянии всплеснула руками; слезы хлынули в три ручья.