— Не верю. Они тебя раздражают, и, возможно, ты их даже не читаешь.
Как он догадался?
Кладу телефон на стойку и скрещиваю руки на груди.
— Она хочет как лучше, — отвечаю я, не желая признаваться, что эти сообщения раздражают меня до безумия.
— Они тебе вредны. Раздуют твоё эго до такой степени, что ты лопнешь. — Он берёт мой мобильник и достаёт из кармана свой. Тыкает пальцами в какие-то кнопки в моём телефоне, потом в своём. — Нужно поскорее выправить ситуацию, пока у тебя не началась мания величия.
Протягивает мне мой телефон, пишет что-то в своём и убирает в карман. Мой мобильник пищит, извещая о приходе нового эсэмэс. Опускаю взгляд на экран и разражаюсь хохотом.
«Твоё печенье — отстой. И не такая уж ты симпатичная».
— Так лучше? — дразнит он. — Твоё эго хоть немного сдулось?
Я со смехом кладу телефон на стойку.
— Умеешь ты сказать девушке ровно то, что ей нужно. — Встаю и прохожу в гостиную. — Хочешь небольшую экскурсию по дому?
Он поднимается и следует за мной. Пока я демонстрирую ему комнаты, всякие скучные безделушки и фотки, упоминаю неинтересные события, он, естественно, неторопливо впитывает всё, останавливается у каждой достопримечательности, осматривает каждый предмет и за всё это время не произносит ни слова.
Мы подходим к моей спальне, и я распахиваю дверь.
— Моя комната, — объявляю я и гостеприимно раскидываю руки, а-ля Ванна Уайт[5]. — Чувствуй себя как дома, но учитывая, что рядом нет никого от восемнадцати и старше, держись подальше от кровати. В эти выходные мне запрещено беременеть.
Он слегка притормаживает на пороге и поворачивает голову ко мне.
— Только в эти выходные? Планируешь залететь в следующие?
Я вхожу в комнату за ним следом.
— Не-а. Пожалуй, подожду ещё пару недель.
Он осматривает помещение, медленно поворачиваясь на месте, пока не становится лицом ко мне.
— Мне уже есть восемнадцать.
Я склоняю голову набок, не понимая, зачем он упомянул этот малозначительный факт.
— Хочешь сказать, что ты крут?
Он переводит взгляд с меня на кровать и обратно.
— Ты велела держаться подальше от кровати, раз мне нет восемнадцати. Просто хотел отметить, что уже есть.
Не нравится мне, как сжались мои лёгкие, когда он взглянул на постель.
— Вот как? Ну, значит, я имела в виду — девятнадцать.
Крутанувшись на месте, он медленно движется к открытому окну. Наклоняется, высовывает голову, затем втягивает её обратно.
— То самое скандально известное окно?
Он не смотрит на меня, что, возможно, неплохо, ибо если бы взглядом можно было убить, он был бы уже мёртв. Какого чёрта он вообще припёрся и ляпает что ни попадя?! А я только-только успела почувствовать удовольствие от его общества, ради разнообразия. Он вновь поворачивается ко мне, и игривое выражение его лица сменяется испытующим. Это я уже видела неоднократно.
— Что тебе от меня нужно, Холдер? — вздыхаю я.
Выкладывал бы уже, зачем явился, или проваливал бы. Он скрещивает руки на груди и прищуривается.
— Все же знают про это окно, разве нет? Что я такого сказал?
Из его колючих вопросов очевидно — своим замечанием насчёт окна он сознательно и точно бил в цель. Но я не в настроении играть в его игры. Мне ещё нужно допечь торт. И съесть всё испечённое.
Я подхожу к двери и открываю её настежь.
— Тебе известно, что ты сказал, и ты получил ту реакцию, которой добивался. Счастлив? Теперь можешь уходить.
Как бы не так! Он опускает руки и подходит к тумбочке. Берёт книгу, которую дал мне Брекин, и осматривает её с таким видом, будто и не было предыдущих тридцати секунд.
— Я пока прошу тебя вежливо. Пожалуйста, уходи.
Он осторожно кладёт на место книгу и опускается на кровать. Укладывается как ни в чём не бывало. Он на моей чёртовой кровати!
Я закатываю глаза, подхожу и стягиваю его ноги на пол. Если мне придётся физически выставить его из дома, я это сделаю. Когда я хватаю его запястья и пытаюсь поднять, он дёргает меня на себя быстрее, чем мой мозг успевает отреагировать. Перекатывает меня на спину и прижимает мои плечи к матрасу. Это случилось так неожиданно, у меня не было времени даже побороться. И теперь, когда я взираю на него снизу вверх, часть меня не хочет бороться. Я в сомнениях: то ли завопить, призывая на помощь, то ли сорвать с себя одежду.
Он отпускает мои плечи, подносит руку к моему лицу и большим пальцем вытирает кончик носа.
— Мука, — комментирует он. — Покоя мне не давала.
Потом садится, опираясь о спинку, и кладёт ноги обратно на кровать. А я так и лежу пластом на матрасе, смотрю на звёзды и впервые, глядя на них, чувствую нечто большее, чем пустоту внутри.
Даже двинуться не могу, потому что боюсь, что он псих. То есть, буквально, клинически болен. Это единственное разумное объяснение. И тот факт, что я всё ещё нахожу его привлекательным, может означать только одно: я тоже сошла с ума.
— Я не знал, что он гей.
Ну да, совсем сбрендил.
Я поворачиваю к нему голову, но молчу. А что, чёрт возьми, скажешь безумцу, который сначала отказывается покинуть твой дом, а потом несёт какую-то пургу?
— Я избил его потому, что он подонок. Понятия не имел, что он гей.
Положив локти на согнутые колени, он смотрит прямо на меня и ждёт реакции. Или ответа. Ну, пусть подождёт, мне надо осмыслить новую информацию.
Я поднимаю взгляд на звёзды и погружаюсь в анализ. Ладно, отвергнем самое простое объяснение — что он псих. Выходит, он пытается натолкнуть меня на какую-то важную мысль? Но на какую? Заявляется без приглашения, чтобы защитить свою репутацию и нанести удар по моей? И вообще, к чему столько усилий? Я — всего лишь одна из многих, так ли уж важно моё мнение?
Разве что я ему нравлюсь. От этой мысли мой рот сам собой растягивается в непрошенную улыбку. Во докатилась — радуюсь, что нравлюсь психу. Впрочем, поделом мне. Не следовало впускать его в дом. А теперь он знает, что я осталась одна на все выходные. Если взвесить этот мой поступок, пожалуй, «глупая» чаша весов грохнется об стол от непомерной тяжести. Вижу два пути развития событий. Либо мы придём к взаимопониманию, либо он прикончит меня, накрутит из меня фарш и начинит им пирожки. Грустно-то как, ведь сколько на свете ещё разных десертов, которых я даже не попробовала...
— Торт! — воплю я, спрыгивая с кровати. Вбегаю в кухню и по характерному запаху понимаю, что опоздала — катастрофа свершилась. Беру прихватку, достаю торт и швыряю его на стол. Впрочем, не так уж сильно он сгорел. Может, если залить глазурью, его ещё удастся спасти.
Захлопываю духовку и задумываюсь, не сменить ли хобби. Может, начать делать драгоценности? Интересно, это сложно? Беру ещё два печенья, возвращаюсь в спальню, протягиваю одно Холдеру и укладываюсь на кровать.
— Пожалуй, я правда судила предвзято, обозвав тебя подонком-гомофобом. На самом деле ты вовсе не дремучий гомофоб, которого на год упекли в колонию?
Он улыбается, ложится навзничь и смотрит на звёзды.
— Не-а. Ничего подобного. Весь прошлый год я прожил с отцом в Остине. Даже не представляю, кто запустил эту байду с колонией.
— Так если слухи врут, почему ты не пытаешься себя защитить?
Он поворачивает ко мне голову.
— А ты почему не пытаешься?
Я сжимаю губы и киваю.
— Тушé.
Потом мы молча едим печенье. Многое из того, что он говорил, постепенно обретает для меня смысл. Н-да, и чем я отличаюсь от людей, которых сама же и презираю? Он прямо сказал, что ответит на любой мой вопрос, а я вместо того, чтобы спрашивать, предпочла верить слухам. Неудивительно, что он на меня злился. Я вела себя с ним так, как многие другие ведут себя со мной.
— Значит, той подколкой про окно ты намекал, что не надо верить сплетням? Ты правда не пытался мне сказать мне гадость?
— Я не говорю гадостей, Скай.
— Но ты постоянно на взводе. Хоть здесь я не ошиблась.
5
Ванна Уйат — американская теле- и кинозвезда, наиболее известная как ведущая передачи «Колесо фортуны» — предшественницы нашего «Поля чудес».