Правозащитник Кеннет Рот умел читать настроения. Он понимал, что если его ответы на журналистские вопросы окажутся слишком суровыми, возникнет впечатление, будто до него не доходит юмор. Он бы выглядел брюзгой и ворчуном.
Поэтому он сказал журналистам (в том числе и вашему покорному слуге) следующее: «У меня есть маленькие дети. Я отлично могу понять, что значит сойти с ума от песенки Барни! Если бы мне часами на максимальных децибелах прокручивали „Я люблю тебя, ты любишь меня“, я вполне мог бы признаться в любом преступлении!»
Журналисты, понятное дело, засмеялись, но тут он быстро добавил: «И меня беспокоит вопрос, что еще может твориться в этих контейнерах под звуки музыки! А вдруг пленных избивают ногами? Может, они там сидят голыми, с мешком на голове? Или их подвешивают на цепях за щиколотки…».
Заметим, однако, что журналисты редко упоминали о подобных возможностях в своих репортажах.
К тому моменту, когда я встретился с Кеннетом, его чуть ли не тошнило от разговоров про динозаврика Барни.
— А знаете, — сказал мне Кеннет, — в этом отношении они сработали очень грамотно.
— Грамотно? — переспросил я.
Похоже, он намекал на то, что история про Барни сознательно и преднамеренно распространялась в СМИ таким образом, чтобы все нарушения прав человека, имевшие место в послевоенном Ираке, можно было свести к одной-единственной шутке.
Я озвучил ему эту мысль, но Кеннет просто пожал плечами. Он не знал, что именно происходит. И в этом-то, добавил он, вся суть проблемы.
Зато я доподлинно знал вот что: сержант Марк Хадселл — тот самый ПСИОПер, который подошел к журналисту Адаму Пьоре и спросил его, не хочет ли тот «поржать за депо», — получил за свою болтливость легкое дисциплинарное взыскание. Вот и возникает вопрос: уж не прав ли Кеннет? Уж не использовался ли динозаврик Барни для пыток иракцев лишь потому, что из этого получалась веселая история, над которой могла посмеяться тыловая общественность?
В здании полицейского участка на одном из лос-анджелесских холмов имеется склад, набитый баллончиками с перцовым спреем, электрошокерами и «зловонками»: крошечными капсулами с порошкообразными «экскрементами в смеси с тканями мертвых млекопитающих, серы и чеснока», которые «прекрасно работают для разгона толпы» и от которых «потянет блевать и червяка». Моего гида звали коммандер Сид Хил из ПУЛА (Полицейского управления Лос-Анджелеса). Сид является вторым по значимости пропагандистом Америки в деле применения нелетальных технологий — после полковника Джона Александера с его Первым Земным батальоном.
Коммандер Хил и полковник Александер — «мой ментор», как его зовет Сид — частенько встречаются в доме Сида, где друг на друге проверяют новые электронные «мухобойки». Если тестируемое устройство приводит в изумление обоих экспертов, Сид внедряет его в арсенал правоохранительных органов Лос-Анджелеса. А затем — подобно тому, как это случилось с новомодным ДЭШО «Тэйзером» — такое ОНД[9] иногда получает распространение во всем полицейском корпусе США. Когда-нибудь, наверное, найдется такой человек, который подсчитает, скольких людей полиция не застрелила до смерти благодаря коммандеру Хилу и полковнику Александеру.
Сид Хил посвятил свою жизнь поиску новых нелетальных технологий, поэтому я решил было, что он все-все знает про пытки с участием Барни, но когда я рассказал ему про мигающий фонарик, повторяющуюся музыку и карго-контейнер, он состроил озадаченную гримасу.
— Я не понимаю, зачем они это делают, — сказал я.
— Я тоже, — сказал он.
Молчание.
— А как вы считаете, они сами-то знают, зачем это делают? — затем спросил я.
— Да уж конечно, — ответил Сид. — Не думаю, чтобы кто-то решился потратить массу усилий на создание такой изощренной системы, если бы заранее не предполагал какую-то конечную цель. Мы друг на друге не экспериментируем. Не та у нас культура.
Сид помолчал. Он задумался насчет Барни и его песенок в сопровождении мигающего света… и тут на его лице мелькнуло ошеломление.
— А что, если… — Он сделал паузу. — Да нет, вряд ли…
— Чего? — спросил я.
— Это мог быть Букка-эффект, — сообщил он.
— «Букка-эффект»? — переспросил я.