Брижитт ничего не ответила. В ее широко распахнутых глазах читались ужас, тревога, отчаяние. Наконец она машинально кивнула.
— А Давид… он это видел? — прошептала она. — Как это случилось?
— Не знаю… Я правда не помню. Все произошло так быстро… О господи, что теперь с нами будет?..
Брижитт уже собиралась что-то сказать — наверняка по своему обыкновению утешить, ободрить… Но ей помешал какой-то шум. Разглядев сквозь душистую дымовую завесу маленькую фигурку, переступившую порог комнаты, Шарли тут же вскочила:
— Ты почему не спишь, котенок?
— Не могу уснуть…
— Почему?
— Не знаю… У меня как будто… электричество во всем теле. Оно проходит сквозь меня…
Обе женщины тревожно переглянулись. Брижитт снова непроизвольно кивнула. Шарли приложила ладонь ко лбу сына, чтобы проверить, нет ли у него жара.
После некоторого молчания Брижитт спросила:
— Вы здесь переночуете?
— Нет, я думаю, нам лучше подыскать какой-нибудь маленький отель… Сейчас всего час ночи… Так будет надежнее.
Брижитт поняла, что настаивать бесполезно, и скрылась в кухне, откуда вышла через пару минут с небольшим пакетом в руках.
— Я собрала вам кое-какие лекарства… на всякий случай, — пояснила она, протягивая пакет Шарли. — Парацетамол, аспирин… и теместа. Если Давид так сильно нервничает, то, может быть…
Брижитт замолчала. Продолжать и впрямь не было смысла. Так или иначе, она знала, что Шарли никогда — никогда! — не даст сыну транквилизатор, если только это не будет вопрос жизни и смерти.
— И вот мои ключи от машины, — добавила она.
Шарли уже собиралась отказаться, но Брижитт не позволила ей даже рта раскрыть.
— И без возражений! Это допотопная «клио», она уже почти ничего не стоит. Потом объясню, где она припаркована. Я так поняла, ты приехала на его машине. Ее будут искать в первую очередь. Пока оставь авто здесь, завтра я им займусь. А теперь поезжайте. Не будем тратить время на разговоры…
На прощание она расцеловала Шарли и Давида, после чего быстро шепнула подруге на ухо:
— И ни о чем не беспокойся! Мы всегда выпутывались из передряг, и на этот раз уж точно все будет хорошо!
16
…2…7…14…17…35…
…3…6…
Вдова не переставая повторяла в уме эти цифры, словно в них заключалась какая-то неведомая истина.
Она раздраженно захлопнула за собой входную дверь квартиры. Слишком громко, но тем хуже для соседей… К тому же она редко позволяла себе подобное — обычно у нее было тихо. И если в первое время после того, как она здесь поселилась четыре года назад, соседи взирали на нее с кислыми физиономиями, то постепенно они привыкли к этому странному существу неопределенного пола, возраста и даже цвета кожи, которое ласково заговаривало с их детьми или с нежностью гладило их собак.
Она жила на площади Клиши, иными словами, почти на самой границе между площадью Пигаль и западными районами Парижа. Клео не выбирала это место специально, но оно соответствовало ее нынешнему статусу как нельзя лучше, поскольку она пребывала ровно на полдороге между puta, которой некогда была, и dona,[9] которой надеялась через какое-то время стать: богатой, ухоженной, элегантной…
…2…7…
«Соnо!»[10] — выругалась она про себя. Неотвязная череда цифр уже начала ее раздражать. Словно для того, чтобы еще усилить воздействие проклятия, Клео отшвырнула сумочку — преувеличенно резким, театральным жестом — и опустилась на кожаный диван, который с мягким приятным шорохом принял ее в свои комфортные объятия. Затем попыталась стянуть верхнюю одежду, что оказалось нелегко: костюм сидел на ней как влитой. Двенадцать тысяч евро… Да, тряпки всегда были ее слабостью. За последние десять лет она потратила на них сотни тысяч евро, и теперь ее гардероб был достоин суперзвезды, вроде Мадонны, хотя, скорее всего, был даже лучше — однажды Клео где-то прочитала, что эта дешевка Чикконе жадна, как крыса.
А Клео была львицей, не какой-то там крысой. Ей нравилось преподносить себя. Ее хорошо знали парижские модные дизайнеры и кутюрье, она была излюбленный клиенткой во всех бутиках Фобур-Сен-Оноре и авеню Монтень. Продавцы обслуживали ее почти благоговейно, словно жрецы, совершающие обряды перед своим идолом: благодаря идеальным пропорциям манекенщицы, Клео носила модные туалеты с волнующей экзотической грацией Лизетт Малидор или Грейс Джонс.