Сейчас мы должны рассмотреть именно эти драматические случаи, обращая внимание на разные их аспекты: прежде всего на субъективную драму, на профессиональное и личное участие врача, хирурга или гинеколога, на объективное восприятие ценностей, которые ставятся под вопрос, и на этическую линию поведения, которую нужно выбрать.
Теоретически, а возможно, и не только теоретически можно указать на две возможности в случае конфликта между жизнью матери и жизнью плода:
а) продолжение беременности, приводя к смерти матери, не спасает ребенка, искусственный же аборт спасает жизнь матери;
б) продолжение беременности влечет за собой смерть матери и в то же время дает надежду на спасение ребенка.
Рассмотрим сначала этические проблемы, связанные с первым случаем, поскольку он более сложен и серьезен и к тому же проливает некоторый свет и на второй случай.
Некоторые моралисты, в том числе и среди католиков, старались отыскать в первом случае основания, могущие служить оправданием аборта в целях спасения матери (в тех случаях, когда альтернативой является смерть обоих). Рассмотрим по отдельности эти мотивировки.
1. Конфликт между одним долгом и другим. Долг врача — сохранить жизнь матери и помочь рождению ребенка. Когда же он не может выполнить и то, и другое, поскольку два этих долга, независимо от человеческих желаний, вступают в конфликт друг с другом, то должен выбрать то, что более осуществимо [278]. Следует отметить, что выбор, в результате коего не происходит оказания помощи прежде всего матери, от которой невольно зависит смерть плода, есть выбор в пользу убийства, осуществляемого посредством прямого действия, убивающего живой зародыш. Тот же автор, который выдвигает это положение, говорит, что такой выбор можно делать лишь «avec crainte et tremblement» («co страхом и трепетом»).
2. Более низкая ценность заведомо обреченного зародыша. Нельзя называть человеческой жизнью в полном смысле зародыш, который сам по себе уже обречен умереть: аборт в таких случаях можно считать просто более ранней смертью, которая к тому же мотивирована спасением матери [279].
Нетрудно заметить одно сомнительное место в этом тезисе: тот факт, что ребенок, оставшись один, обречен на смерть, не является достаточным основанием для его уничтожения, потому что естественную смерть нельзя отождествлять с прямым убийством, иначе с помощью такого принципа можно оправдать любой акт эвтаназии.
3. Глобальная оценка. Считается, что проблема социальной помощи матери и ребенку, находящимся в опасности, — это глобальная проблема. Глобальной является и деятельность врача, принимающего на себя ответственность. Исходя из этой глобальности, когда нельзя добиться полного и абсолютного успеха, стараются добиться чего–то в пределах возможного [280]. Подобная установка, впрочем, исходит из врачебного долга защищать жизнь, который лучше выполняется при спасении жизни матери.
Однако и такое решение уязвимо для эмпирической критики, поскольку в действительности нельзя говорить о глобальном факте, коль скоро речь идет о двух жизнях. Обязанность защищать жизнь (матери) не дает разрешения на использование столь неоправданного и ненормального средства, как уничтожение зародыша, и к тому же намерение действующего лица (finis operantis) не может быть полностью отделено от реальной объективности действия (finis opens).
4. Непрямой аборт. Известен принцип действия с двойным результатом, благоприятным и неблагоприятным. В таких случаях допустимо совершать это действие с целью достижения благоприятного результата, даже если косвенным образом оно приводит к негативным и нежелательным последствиям. Таким образом, подтверждается допустимость и дозволенность так называемого непрямого аборта при удалении опухоли [281].
Но и здесь все далеко не столь однозначно, поскольку в рассматриваемом нами случае прямым действием является уничтожение зародыша, а непрямым — спасение матери. Здесь нужно применить старое правило: поп sunt facienda mala ut veniant bona (не следует творить зло для достижения добра), и с этой точки зрения следует рассмотреть, являются ли допустимыми цель и средство.
5. Наконец, еще одна мотивировка: не абсолютность нормы. Не убий — это не абсолютная норма, поскольку всегда можно отыскать оправданные исключения из нее: законная защита против наглого нападения, жертва ради блага ближнего, смертная казнь. [282] Но и это рассуждение, не новое само по себе, не подходит для нашего случая, поскольку речь идет о невинной жизни, а не о каком–то наглом агрессоре или о преступнике, который, зная о смертной казни, сознательно совершает преступление, влекущее ее за собою. Тот, кто жертвует собой ради блага ближнего, делает это с полной ответственностью, руководствуясь высшими соображениями, и, собственно говоря, убивает не он, а другие.
278
E. Pousset, Être humain déja, «Etudes», 1970, novembre, с. 512 — 513. См. также Tettamanzi, Comunita cristiana…, с. 298–299.
279
R. Troisfontaines, Faut–illégaliser l'avortement?, «Nouvelle Revue de Théologie», 1971, 103, с. 500.
280
G. Davanzo, L'aborto nella problematica etico–cristiana, «Anime e Corpi», 1971, 38, c. 550–551, представляет эту гипотезу как сомнительную и нуждающуюся в дальнейшем осмыслении.
281
А. Günthor указывает на некоторые условия, при которых допустимо действие (или бездействие), провоцирующее нежелательные последствия: «1. Само по себе действие должно быть благим, или, по крайней мере, безвредным в нравственном смысле. 2. Наряду с неблагоприятным результатом имеет место и благоприятный, и желание непосредственно направлено на Достижение благоприятного результата, причем неблагоприятный результат не рассматривается при этом ни как средство, ни как цель. 3. Благоприятный результат не достигается посредством неблагоприятного, хотя этот последний так же проистекает из данного действия, как и благоприятный результат. 4. Допущение неблагоприятного результата оправдывается адекватной причиной» (в Chiamata …1, с. 531).