Унизительно!
Отреагировало и руководство. Карьера пошла под уклон. К концу войны он пребывал на должности всего лишь коммодора конвоев, обычно занимаемой отставными старшими офицерами флота. Без каких-либо перспектив отличиться: Кригсмарине агонизировали, атлантический трафик стал безопасным, проводки конвоев превращались в рутинные мероприятия.
И даже эти сумасшедшие русские… В этой операции со своими тихоходными линкорами он попросту оказался под рукой. И не питал иллюзий – Мур справится. Не Мур, так Вайен. Не по отдельности, так вместе.
После того как Мур не смог, он, испросив разрешения выдвинуться на упреждение, получил полное одобрение и поддержку командующего. Надежда едва только брезжила.
Далее всё в его полномочиях и компетенции.
Что-то ему подсказало сразу избавиться от «Уорспайта» с его парадным ходом в 15 узлов, сдерживающего всё соединение. По-хорошему следовало оставить и страдающий одышкой «Рэмиллиес», однако тот выдавал хотя бы 18. Без него совсем уж остаться ни с чем. Перманентные неполадки в машинах возникали и на «Малайе». Однако теперь у Картера были немалые основания рассчитывать оказаться в нужное время в нужном месте. Пусть крайней мерой срезая, пройдя маршрутом практически в виду скандинавских берегов, только так можно было компенсировать отставание.
По пути он удачно пополнился подвернувшимися тяжёлыми крейсерами «Девоншир» и «Бервик», участвовавшими в норвежских операциях, – ещё один плюс.
Видел, как по мере развития событий и изменения оперативной обстановки обстоятельства постепенно склонялись в выгодную для него сторону. В какой-то момент буквально уверовав в то, что русских (к которым сэр Стюарт Самнер Бонэм-Картер относился, как и полагается – со всем высокомерием адмирала лучшего в мире флота[148]) ещё не уничтожили лишь только потому, что Всевышний даёт шанс именно ему довести дело до конца. И не сомневался, что имеет достаточно сил, чтобы разобраться с поиздержавшимися в нескольких сражениях кораблями большевиков.
Не оправдалось.
На сцене с достоинством корабля, носящего имя короля, появился «Кинг Джордж», низводя вице-адмирала Бонэм-Картера к обязанностям младшего флагмана.
Адмирал Мур на открытом мостике так и не появится.
Сэр Генри Рутвен Мур сидел в своём адмиральском салоне, обложившись рапортами и донесениями. Походный штаб командующего флотом метрополии систематизировал полученные и всё ещё получаемые данные.
Источники: вернувшиеся на палубу «Эвенджеры», их лётчики уверяли, что смогли поразить линейный корабль торпедами; экипажи пикировщиков докладывали о результативном ударе по авианосцу; какими-то подробностями дополнили задержавшиеся над полем боя пилоты «Уайлдкетов». Очень убедительным было радиосообщение от отбомбившегося «Ланкастера» о попадании тяжёлыми бомбами в линкор.
Всё это требовало проверки и подтверждения: удалось ли действительно поразить? Удалось ли при этом потопить, или всё ещё на плаву? Идёт ли речь об одной цели или же палубные и береговые атаковали разные корабли? И при любых раскладах – каково текущее место координат русских? Уходят? Если уходят – с какой скоростью?
– Надо провести разведку, – глухо промолвит Мур. Задумается: «Какие у нас практические шансы вообще? Для той же воздушной разведки? У русских там кишмя кишит истребителями береговой авиации, медлительные гидросамолёты собьют, не дав и близко подойти. Что там сохранил на своих авианосцах контр-адмирал Вайен, годного для этого дела?»
– Разведку. Воздушную. Организовать, – командующий говорил, не повышая голоса, но отрывистость препинаний подчёркивала приказной тон. Сведенья нужны были любой ценой, и адмирал готов был жертвовать техникой и людьми.
Раздав ещё ряд указаний, Мур снова уткнулся в ворох оперативной информации. Слово «ворох» вполне соответствовало: десятки бланков радиотелеграмм, дешифровки, его собственные составленные отчёты, требующие кодирования и отправки в адмиралтейство. Всё это не добавляло оперативности. Это в составе соединения он мог вести переговоры, пользуясь внутриэскадренным радиотелефонным каналом, а с тем же Вайеном приходилось полагаться на морзянку – самую устойчивую от атмосферных помех и от перехвата противника связь. Да что там говорить! – сообщение «победоносного „Ланкастера“» о попадании бомбами в линкор было передано армейскими частотами в свой штаб, и уж после репетовано структурами RAF морякам.
Что же касалось последнего воздушного налёта… с эскадрильями Королевских ВВС в целом было понятно, они столкнулись с подоспевшими советскими истребителями с береговых баз. А вот разгром, учинённый ударным авиагруппам палубной авиации, не поддавался осмысленному объяснению. Вернувшиеся экипажи сочиняли рапорты. Беда была в том, что лётчики не могли сказать точно, что произошло в самом начале, когда, как оказалось, была потеряна бóльшая часть самолётов, путаясь в показаниях, приплетая свои впечатления, вместо чётких формулировок склонялись к неуместным эпитетам, типа «неожиданно… вдруг… сокрушительный удар… ослепляющая вспышка… чертовщина».
148
Некоторые исторические источники в сети тырнета рисуют именно такой портрет сэра Стюарта Bonham-Carter.