После отъезда жены Бисмарк снял меблированную комнату, а затем маленькую квартиру на той же Берен-штрассе. До лета 1851 года супруги виделись лишь эпизодически. Бисмарк пытался хотя бы отчасти компенсировать свое отсутствие частыми длинными письмами, в которых подробно передавал жене все новости и рассказывал о своих чувствах к ней. «Любимая, сжалься и напиши мне, — начинается одно из его писем. — Я уже шесть дней не получал весточки от вас. (…) Я писал не реже, чем раз в два дня, иногда каждый день, но сегодня уже 14-е, а твоих писем нет и следа. Мой ангел, ты говорила, что хотела бы, чтобы я прочувствовал твое одиночество; но тебе явно не так одиноко, как мне, иначе ты не оставила бы меня без весточки так надолго. […] Я так беспокоюсь за вас, что могу только сидеть у камина, смотреть в затухающий огонь и думать о тысячах вариантов болезни, смерти, почтовых неурядиц и планах внезапной поездки»[136].
Один из современников описывал Бисмарка в те дни как высокого грузного мужчину с рыжими бакенбардами, приплюснутым носом, насмешливой улыбкой над тяжелым подбородком и ясными умными глазами[137]. Несмотря на полухолостяцкий образ жизни, молодой семьянин начал заметно полнеть — сказывалась тяга к нездоровой по сегодняшним меркам пище. Однако Бисмарк все еще находился в отличной физической форме, был бодр и энергичен.
История революции подходила к концу, но потрясения на этом не заканчивались. На первый план в Пруссии вышла германская политика. Весной 1849 года обще германское Национальное собрание во Франкфурте-на-Майне приняло наконец конституцию нового немецкого государства. Однако реальных ресурсов для того, чтобы воплотить свой проект в жизнь, у франкфуртских парламентариев уже не было. В последней отчаянной попытке спасти ситуацию Национальное собрание обратилось в апреле к королю Пруссии, предложив ему корону германского императора. Фридрих Вильгельм IV ответил отказом, заявив, что не собирается принимать власть из рук бунтовщиков. Судя по всему, король Пруссии прекрасно понимал, что вступать в союз с Национальным собранием слишком рискованно; в Петербурге и Вене вряд ли обрадуются подобному шагу.
Инициатива франкфуртского Национального собрания 21 апреля стала предметом обсуждения в Прусском ландтаге. Взяв слово, Бисмарк четко и недвусмысленно обозначил свою позицию, совпадавшую со взглядами большинства консерваторов. Пруссия, заявил он, не имеет права растворяться в Германии, она должна в первую очередь сохранить себя. Прусская и общегерманская конституции в их нынешнем виде сосуществовать не могут; пожертвовать первой ради второй значило бы пойти наперекор интересам монарха и всей страны. «Германского единства хочет каждый, кто говорит по-немецки, — завершил он свою речь, — но я не желаю его при такой конституции». Пруссия должна «быть в состоянии диктовать Германии законы, а не получать их от других». Завершение речи звучало весьма эффектно: «Франкфуртская корона может быть весьма блестящей на вид, однако золото, которое придаст ей истинный блеск, она может приобрести только за счет того, что в нее будет вплавлена корона прусская. Однако я не верю, что переплавка в форму этой конституции будет удачной»[138].
Именно такой была на тот момент позиция Бисмарка в германском вопросе: объединение страны, если уж ему суждено состояться, должно происходить под верховенством Пруссии, в соответствии с прусскими интересами и по инициативе прусской монархии. Летом 1849 года в одном из писем супруге он заявил: «Этот вопрос будет решен не в парламентах, а дипломатией и оружием. Все, что мы обсуждаем и решаем по этому поводу, имеет не больше значения, чем ночные мечтания сентиментального юноши, который строит воздушные замки и думает о том, что некое нежданное событие сделает его великим человеком»[139]. Будучи реалистом, Бисмарк прекрасно понимал: объединить Германию вопреки воле немецких элит и соседних держав невозможно, если не прибегать к таким революционным средствам, которые не оставят камня на камне от существующего социального порядка. А платить такую цену за германское единство он был совершенно не согласен.
Вопрос о прусской и/или немецкой идентичности Бисмарка и сегодня остается спорным. Долгое время «железного канцлера» исходя из политической необходимости рисовали пламенным немецким патриотом, сторонником национального единства. К созданию подобного образа на более поздних стадиях своей карьеры приложил руку и он сам, заявляя, что в его груди «бьется немецкое сердце»[140]. Однако к заявлениям Бисмарка нужно относиться с осторожностью: слишком часто они диктовались целями и задачами текущего момента.