Милый Хью, с его прозаической речью и редкой улыбкой.
— Ты сказал, что в отпуске, — заметила она тревожно. — Это правда? Сколько у тебя времени?
— У меня накопились дополнительные отпуска за это время, а тут еще я узнал, что меня переводят обратно в Англию примерно через год. Вот я и взял три месяца отпуска.
— Три месяца! Как чудесно, Хью!.. Знаешь, все не могу поверить, что ты здесь.
— Здесь я, здесь. Твой старина, который звезд с неба не хватает, даже если подставить лесенку. Знаешь, я все еще управляю агентством «Хью и Смит» и, верно, уже навсегда останусь там работать.
— Ты у меня — единственная прочная опора в жизни. Оказывается, я даже не понимала, как мне тебя не хватало. Ты мне всегда так помогал, когда…
Она не стала договаривать, а Хью мягко сказал:
— Я хотел приехать к тебе, когда узнал насчет Юарта, но не думаю, что мог бы сделать для тебя больше, чем вся твоя семья. Знаешь, такое надо пережить самой: ты так и сделала. Твои письма из Англии были такие здравые, и только когда я получил твое последнее письмо отсюда, я начал беспокоиться по-настоящему. И беспокоило меня как раз то, о чем ты ничего не писала. В письме почти ни звука не было о Леоне Верендере. А я ведь знал, как он отнесся к Юарту, когда вы поженились. Одна мысль о том, что ты целиком на милости у какого-то старого жестокого миллионера, которому нужно получить свой фунт мяса[2] в лице Тимоти… — Он вздохнул. — Я не спал две ночи, потом попросил отпуск. — Меня все не отпускали с работы до последней недели. Я сразу сюда прилетел.
— Я тебе так благодарна! Вообще, конечно, мне не легко. Леон — очень жесткий человек. Иногда он говорит очень неприятные вещи прямо мне в лицо, кто бы ни был рядом, просто чтобы себя показать, какой он безжалостный. И все же есть моменты, когда я его ничуть не осуждаю.
— Ну, человек такого склада, как он, и должен быть с железным характером. Но я думаю, что он к тому же еще и рисуется этим. Что же именно он тебе говорил?
Кэтрин попыталась рассказать ему, но, когда Хью нахмурился, она вдруг стала оправдывать свекра:
— Видишь ли, я понимаю, что Тимоти кажется ему слишком благонравным и просто боящимся взяться за что-то новое. Ты ведь знаешь, как мы жили в Лондоне, Хью. Он должен был тихо вести себя дома, должен был учиться, как переходить через улицу, не ходить по траве в парках, снимать сырую обувь… О, миллион всего! Вот он и вырос таким осторожным, вежливым мальчиком. А Леон надеялся увидеть крепкого, лихого маленького разбойника, похожего на него в детстве.
Хью улыбнулся:
— Уж очень похоже на преувеличение.
— Ничуть. Я не успела пробыть в доме и пяти минут, как Леон начал говорить о чудесном будущем, которого он хочет для Тимоти, и о безжалостном воспитании, которое подготовит его к этому будущему. Если Тимоти плачет, он воспринимает это как личное оскорбление. Он ничего не знает о маленьких детях!
— Потому что никогда не воспитывал Юарта, — сказал Хью. — Мне почему-то даже жаль его.
— Подожди, пока не узнаешь его как следует. Это просто громила, любящий запугивать.
— Но, Боже ты мой, ведь, наверное, можно как-то объяснить ему, что он не сможет сразу заменить мальчику мать. Ведь ему только четыре года.
— Вот это я и повторяю ему, но получается, что вроде бы он мог ездить верхом, плавать, лазить на высоченные деревья и управлять яхтой чуть ли не до четырехлетнего возраста. Иногда мне удается затормозить самые опасные его проекты. Но сегодня за завтраком он опять начал свое. Он задумал везти Тимоти на юношеские соревнования по боксу. Бедняжка вообще не хотел никуда ехать с дедой. — Она грустно улыбалась. — Знаешь, Хью, мне так ненавистна вся это суматоха вокруг него. Я бы хотела, чтобы он был просто счастливым маленьким мальчиком, о котором не думают все время, чтобы он чувствовал себя свободным и мог бы естественно развиваться.
— Подумаем, что мы сможем сделать. — Он опять расстегнул воротник рубашки и продолжал осторожно: — Конечно, ты знаешь, что есть один способ положить всему этому конец. Я знаю, как ты была привязана к Юарту, даже после того, как он так обманул тебя, снова вернувшись к своим гонкам, но… — он подергал свой галстук. — Ну что ж, ведь теперь прошло уже больше года, а ведь еще год до этого вы с ним… — он запнулся, потом заговорил торопливо: — Леону пришлось бы здорово сбавить тон, если бы ты снова вышла замуж.
— Это довольно отдаленная возможность.
— Почему? — он смотрел прямо на нее. — Ты еще девочкой так нравилась мне, и я был бы счастлив жить с тобой и Тимоти. Я человек неприхотливый и каждый месяц откладываю деньги. Сейчас у меня достаточно, чтобы обосноваться и жить в собственном доме. Конечно, я не тороплю тебя.