– Гм… да… это в своем роде…
– Не правда ли? Mais attends, attends encore! je n'ai pas tout dit![136] Итак, на мое место приходит и начинает оперировать князь Иван Семеныч. Собственно говоря, я ничего не имею против князя Ивана Семеныча и даже в ряду прочих феноменов признаю его далеко не бесполезным. В общей административной экономии такие люди необходимы. В минуты, когда дурные страсти доходят до своего апогея, всегда являются так называемые божии бичи и очищают воздух. Не нужно только, чтоб они слишком долго оставались в должности воздухоочистителей, потому что тогда это делается, наконец, скучным. Но по временам очищать воздух – не бесполезно. Таким образом, покуда князь Иван Семеныч выполняет свое провиденциальное назначение, я остаюсь в стороне; я только слежу за ним и слегка критикую его. Этою критикою я, так сказать, напоминаю о себе; я не даю забыть, что существует и другая система, которая состоит не столько в очищении воздуха, сколько в умеренном пользовании его благорастворениями. И действительно, не проходит нескольких месяцев, как страсти уже утихли, волнения отчасти усмирены, отчасти подавлены, и существование князя Ивана Семеныча само собой утрачивает всякий raison d'etre.[137] Напрасно старается он устроивать бури в стакане воды: его время прошло, он не нужен, он надоел, он даже не забавен. Тогда опять прихожу я и опять приношу с собой свою систему… И таким образом, мы чередуемся: сперва я, потом князь Иван Семеныч, потом опять я, опять князь Иван Семеныч, и так далее. Mais n'est-ce pas que c'est le vrai systeme?[138]
– Да; это система… я назвал бы ее системою равновесия, – твердо заметил я.
– Именно так. Именно система равновесия. C'est toi qui l'as dit, Gambetta! Pauvre ami! tu n'as pas de systeme a toi, mais tu as quelquefois des revelations![139] Ты иногда одним словом определяешь целое положение! Система равновесия – c'est le mot, c'est le vrai mot![140] Сегодня я, завтра опять Иван Семеныч, послезавтра опять я – какого еще равновесия нужно! Mais revenons a nos moutons,[141] то есть к цели твоего посещения. Итак, ты находишь, что вчера я был к ним слишком строг?
– Да, строгонек-таки…
– Нельзя, mon cher! Ты забываешь, что я им же добра хочу. Нельзя этого допустить… ты понимаешь: нельзя!
– Но ведь ты сам же сейчас говорил, что твоя «система», между прочим, заключается в том, чтоб "не воспрещать"!
– Ah, mais entendons nous, mon cher![142]Прямо не воспрещать, но и прямо не дозволять – voici la formule de mon systeme.[143] Сверх того, ты забываешь еще, что, как поправку к моей системе, я допускаю периодическое вмешательство князя Ивана Семеныча – а это очень важно! Ah! c'est tres grave, mon cher![144] потому, что без князя Ивана Семеныча tout mon systeme s'ecroule et s'evanouit![145] Я необходим, но и князь Иван Семеныч… о! он тоже в своем роде… ah! c'est une utilite! c'est une tres grande utilite![146]
– Послушай, однако ж! Сообрази, чего же они, собственно, хотят!
– Они хотят извратить характер женщины – excusez du peu![147] Представь себе, что они достигнут своей цели, что все женщины вдруг разбредутся по академиям, по университетам, по окружным судам… что тогда будет? OЫ sera le plaisir de la vie?[148] Что станется с нами? с тобой, со мной, которые не можем существовать без того, чтоб не баловать женщину?
Вопрос, предложенный Тебеньковым, несколько сконфузил меня. Признаюсь, он и мне нередко приходил в голову, но я как-то всегда отлынивал от его разрешения. В самом деле, что станется со мной, если женщины будут пристроены к занятию? Кого я буду баловать? Теперь, покуда женский вопрос еще находится на старом положении, я знаю, где мне в "минуту жизни грустную" искать утешения. Когда мне горько жить, или просто когда мое сердце располагается к чувствительности, я ищу женского общества и знаю наверное, что там обрету забвение всех несносностей, которые отуманивают мое существование ici bas.[149] Там я найду ту милую causerie,[150] полную неуловимых petits riens,[151] которая, не прибавляя ничего существенного к моему благополучию, тем не менее разливает известный bien etre[152] во всем моем существе и помогает мне хоть на время забыть, что я не более, как печальный осколок сороковых годов, живущий воспоминанием прошлых лучших дней и тщетно усиливающийся примкнуть к настоящему, с его «шумом» и его «crudites».[153] Там я отдохну душой, в самом изящном значении этого слова. Там, на этих волнах кружев и блонд, на этом грациозном смешении бархата и атласа, мой взор успокоится от сермяжных впечатлений действительности. Там я найду тот милый обман, то чудесное смешение идеального и реального, которого так жаждет душа моя и которого, конечно, не дадут никакие диспуты о прародителях человека. Там все уютно, все тепло; там и свет не режет глаз, и тени ложатся мягче, ровнее. И всего этого вдруг не будет? И на мой вопрос: «Дома ли Катерина Михайловна?» – мне ответят: «Оне сегодня в окружном суде Мясниковское дело защищают»?! Что со мной станется, когда все эти petits riens исчезнут, уступив место крикливым возгласам о фаллопиевых трубах и об околоплодной жидкости? Кого я буду баловать? Перед кем стану сжигать фимиам моего сердца? Кому буду дарить конфекты? Кого станут называть «belle dame»?[154]
139
Золотые слова, Гамбетта! Бедный друг! У тебя нет своей системы, но иногда бывают озарения!