Строка 502: IPH
Вкус и закон о диффамации мешают мне открыть настоящее название почтенного института высшей философии, над которым наш поэт изрядно, и изобретательно, издевается в этой Песне. Его конечные инициалы HP студенты превратили в сокращение Hi-Phi[23], и Шейд ловко пародирует его своей комбинацией «IPH». Он живописнейше расположен в одном юго-западном штате, который должен здесь остаться анонимным.
Я должен также отметить, что я решительно осуждаю то легкомыслие, с которым наш поэт говорит в этой песни о некоторых сторонах духовного упования, которое одна только религия может утолить (см. также примечание к строке 549).
Строка 549: Презирая богов, со включением большого «Б»
Здесь поистине самое Биение всего вопроса. И его, мне кажется, проглядел не только институт (см. строку 517), но и сам наш поэт. Для христианина никакая Потусторонность неприемлема и невообразима без участия Бога в нашей вечной судьбе, а это, в свою очередь, подразумевает заслуженное наказание за всякий грех, большой или малый. Мой дневничок как раз содержит несколько заметок, относящихся к разговору, который у меня был с поэтом 23 июля «на моей террасе после игры в шахматы, вничью». Я переписываю их здесь только потому, что они проливают интереснейший свет на его отношение к этому предмету.
Я упомянул – не помню, в какой связи, – некоторые различия между его церковью и моей. Следует отметить, что наша земблянская версия протестантизма довольно близка к наиболее консервативным направлениям англиканской церкви, но имеет и кое-какие свои великолепные особенности. Реформацию у нас возглавлял гениальный композитор, наша литургия проникнута богатой музыкой, наши хоры мальчиков – сладчайшие в мире. Сибилла Шейд происходила из католической семьи, но еще в раннем девичестве выработала, как она сама мне говорила, «собственную религию» – что в лучшем случае сводится к полуприверженности к какой-нибудь полуязыческой секте, а в худшем – к чуть теплому атеизму. Она отлучила мужа не только от епископальной церкви его предков, но и вообще ото всех форм религиозных таинств.
Мы случайно заговорили о свойственном нашему времени затуманивании понятия «греха», о его смешении с куда более плотски окрашенной идеей «преступления», и я вкратце упомянул о моем соприкосновении в детстве с некоторыми обрядами нашей церкви. Исповедь у нас тайная, и проводится она в богато украшенном алькове, где исповедующийся держит зажженную свечу и стоит с нею около кресла священника, с высокой спинкой, по форме почти точно такого же, как коронационный трон шотландских королей. Будучи учтивым маленьким мальчиком, я всегда боялся запятнать его лилово-черный рукав жгучими слезами воска, капавшими на суставы моих пальцев, образуя на них тугие корочки, да еще меня зачаровывала освещенная впадина его уха, походившая на морскую раковину или глянцевитую орхидею, сложный сосуд, казавшийся мне непомерно большим для моих пустяковых проступков.
Шейд: Все семь смертных грехов – пустяковые проступки, но без трех из них – гордыни, похоти и лени – поэзия могла бы никогда не родиться.
Кинбот: Справедливо ли это – основывать возражения на устаревшей терминологии?
Шейд: Все религии основаны на устаревшей терминологии.
Кинбот: То, что мы называем Первородным Грехом, никогда не может устареть.
Шейд: Об этом я ничего не знаю. Когда я был маленьким, я думал, что это относится к убийству Авеля Каином. Лично я присоединяюсь к старым нюхателям табака: L’homme est né bon[24].
Кинбот: Однако непослушание Божественной воле есть основное определение греха.
Шейд: Я не могу быть непослушным тому, чего я не знаю и существование чего я вправе отрицать.
Кинбот: Ну-ну! Вы вообще отрицаете, что грехи существуют?
Шейд: Я могу назвать только два: убийство и намеренное причинение боли.
Кинбот: Тогда человек, проводящий жизнь в совершенном уединении, не может быть грешником?
Шейд: Он может мучить животных. Он может отравить источники на своем острове. Он может оклеветать невинного человека в посмертном заявлении.
Кинбот: Так что ваш пароль?..
Шейд: Жалость.
Кинбот: Но кто же внушил нам ее, Джон? Кто Судия жизни и Созидатель смерти?
Шейд: Жизнь – великая неожиданность. Я не вижу, почему смерть не могла бы оказаться еще большей.