— Я хочу пить, — сказал он по-французски.
— Приходи в мою таверну, — быстро произнес Пьер, — и освежись. Будь моим почетным гостем. Твое путешествие было долгим. Ты не поприветствуешь старого друга?
— Вино и изображения запрещены, — ответил Илдерим по-турецки.
Пьер вздохнул:
— Он опять магометанин, милорд.
— Попробуй сказать то же самое по-турецки, — предложил министр, и Пьер повиновался. Но Илдерим снова задремал.
— По-турецки это не звучит, сэр. Я знаю несколько слов, обозначающих гостиницу, но ни одно из них не рождает в моей памяти гостеприимного хозяина с бутылкой вина. Слуга моего отца никогда не учил меня этому.
— Я помню старого турка в мастерской твоего отца. Должно быть, он хорошо обучил тебя — я подумал и понял, что благочестивый язычник не станет пить вино в публичном месте. О, где же это мой жирный секретарь?
— Не убрать ли мне ящик от чужих глаз, милорд?
— А? Да, да, конечно, — забеспокоился министр. Он опустил мешочек с драгоценностями в карман. Пьер поместил ящик в один из больших морских сундуков капитана. Вдалеке он услышал стук копыт по гладкой брусчатке, которой была вымощена дорога к причалам Кера, чтобы облегчить доставку грузов.
Господин де Вилленев был пожилым человеком с внушающей уважение характерной наружностью. Он был богато одет и захватил с собой трех ассистентов. Он приветствовал Жака Кера низким поклоном, изображавшим преувеличенное самоуничижение. Его ассистенты-медики в точности повторили его поклон.
— Да хранит вас Бог в добром здравии, господин министр, — произнес он. — Надеюсь, вы не сердитесь, что я по не зависящим от меня причинам прибыл по вашему вызову с небольшим опозданием.
— Храни вас Бог, Вилленев. Этот моряк очень болен. Он исключительно ценный работник. Вы им займетесь?
— Разумеется, милорд, — ответил врач. Он стоял величественно и совершенно неподвижно, а его ассистенты собрались вокруг лежащего в бессознательном состоянии Илдерима, щупая пульс, измеряя температуру конечностей, заглядывая под его тюрбан.
— Господин де Вилленев проводил физический эксперимент, — объяснил де Кози. — Это потребовало некоторого времени.
— Я анатомировал тритона, — произнес доктор, — у которого, после того как я отсеку его конечности, каждый раз вырастают новые. Сегодня пресмыкающееся умерло, и я пытался определить источник его замечательной способности к восстановлению. Было бы чудесно, если бы человек обладал такой способностью.
Каждый замызганный мальчонка, игравший в сыром рву около замка, знал, что если у саламандры оторвать ноги, они снова вырастут. Лишь в дерзком воображении хирурга способна была родиться мысль, что подобное может произойти с человеческим существом.
— Не так чудесно, — сказал Кер.
— Артерии были наполнены кровью, что соответствует утверждениям Гелена, — продолжал де Вилленев. — Не представляю, почему так многие мои коллеги настаивают, что они наполнены ветром.
— И я не представляю, — отозвался министр.
В этот вечер он, по-видимому, не был расположен к любезностям. Хирург, поведение которого полностью соответствовало общепринятым нормам поведения врача при вызове к больному, был немного раздосадован. Наконец, все ассистенты поднялись, и один из них произнес на латыни:
— Мы не знаем, что с ним.
Научный язык не мог скрыть их незнание, поскольку каждый из находившихся в каюте, за исключением спящего Илдерима, говорил на латыни.
Главный врач был шокирован, как будто он сам не смог поставить диагноз, и в первый раз взглянул на пациента.
— Откройте его глаза, — скомандовал он, и один из помощников выполнил указание.
Он наклонился и понюхал воздух, выдыхаемый Илдеримом, как это делал Жак Кер.
— Поставьте свет за его головой, — приказал он, и когда они сделали это, он внимательно осмотрел уши Илдерима, с помощью маленького жезла отклоняя их от головы, так что лампа просвечивала сквозь них.
— Этот человек — турок, господин министр?
— Да, — ответил Кер, — и лучший лоцман по Черному морю, который у меня есть. Я не хочу потерять его. Мои предположения верны?
— Если вы думаете, что это опиум, милорд, я отвечаю «Да». Его сердце очень ослабло. Дыхание очень замедленное. Глаза выглядят весьма плохо. Конечно, я сделаю, что смогу, но было бы разумно послать за священником. Он христианин? Я сделаю инъекцию возбуждающего средства per anum.[16] Никакое рвотное средство сейчас не поможет очистить его желудок. Я прижгу ему ступни. Кто-то должен бить в барабан или громко петь. Если не давать ему заснуть, может быть, он выживет. Если он заснет, то обязательно умрет. Когда мочки ушей такие белые, надежды мало.