– Заткнись! – рявкнул на «красного треугольника» Алексей.
– А если я не заткнусь, то что ты сделаешь? Походатайствуешь, чтобы Lagerältester [50]приказал отдубасить меня палками?
Алексей лишь сердито буравил Отто взглядом, не зная, что сказать. Обычно его ответом были бешеные удары. Сейчас же ситуация кардинально изменилась. Если бы он набросился на Отто (который и в одиночку оказал бы ему вполне достойный отпор), другие заключенные могли решить вступить в схватку на стороне «красного треугольника». Правда, этого не сделал бы ни Иржи, ни Ян, ни тем более Элиас. А вот Берковиц и Моше вполне могли вмешаться.
– А вы подумайте своей головой, – сказал Яцек. – Если бы мы с Алексеем были доносчиками, разве мы оказались бы здесь, в этом бараке?
– Так, может, эсэсовцы решили, что если они подержат вас вместе с нами, то смогут выведать что-нибудь еще…
Элиас, слушавший эти споры, стоя в стороне, сделал несколько шагов вперед с привычным ему видом святоши.
– «Умри, душа моя, с филистимлянами», сказал Самсон, когда привели его в дом, в котором владельцы филистимские собрались, чтобы принести великую жертву Дагону, богу своему. Именно этого вы все хотите? Вы хотите, чтобы гибель одного повлекла за собой гибель остальных? Мы должны быть братьями. Лишь общими усилиями сумеем мы одолеть врага нашего…
– Элиас, здесь тебе не синагога, и никто твоих проповедей слушать не станет, – презрительным тоном прервал еврея Алексей. Он посмотрел на всех с высоты своего огромного роста. – Все, хватит. Комендант сказал, что мы должны выбрать того, кто будет расстрелян. Так что давайте решать прямо сейчас. Чем раньше мы это сделаем, тем раньше все это для всех нас закончится.
– К чему такая спешка? – усмехнулся Моше. – Ты что, опаздываешь на свидание?
– И в самом деле, куда ты спешишь? – Иржи обошел вокруг Алексея, покачивая бедрами. – Может, тебя ждет в бараке какой-нибудь дружочек?Я тебе, значит, уже больше не нравлюсь?
Алексей его грубо отпихнул – но так, чтобы не причинить боли.
– Бедный я, несчастный! – громко вздохнул Иржи. – Ну почему меня так привлекают крепкие и грубые мужчины?
– Давайте решать прямо сейчас! – снова потребовал Алексей.
– Моше прав, – сказал Берковиц. – К чему такая спешка? Давайте подождем. Может, что-нибудь произойдет, может, комендант передумает, может, прилетят английские бомбардировщики и все тут разбомбят…
– Нет! – вдруг воскликнул Отто.
Все невольно повернулись в сторону «красного треугольника». Тот заявил:
– Я не согласен. Мы должны принять решение прямо сейчас.
Все продолжали ошеломленно таращиться на Отто, а он начал ходить взад-вперед перед окном, выходящим на погрузившуюся во тьму и опустевшую территорию концлагеря. Никто из заключенных не осмеливался выходить из блока после того, как прозвенел колокол: наказанием за такое нарушение был немедленный расстрел… Отто остановился.
– Алексей прав, – сказал он. – Мы должны принять решение прямо сейчас. Если мы будем чего-то ждать, комендант может передумать. Пока что у нас есть возможность спасти семерых из нас. Этой возможностью нужно воспользоваться.
Он снова принялся мерить барак шагами: сделав два или три шага, он останавливался, затем делал еще два или три шага и снова останавливался… Со стороны казалось, что он не может совладать с охватившей его нервозностью, а потому ему приходится бороться с ней при помощи таких вот дерганых хождений взад-вперед. Моше с удивлением наблюдал за ним.
– Ну что ж, Отто, давайте что-то решать. Ты, к примеру, кого бы выбрал?
«Красный треугольник» продолжал ходить взад-вперед в своей странной манере.
– Для меня не существует ни иудеев, ни католиков, ни православных, ни буддистов… Для меня существуют только эксплуатируемые и эксплуататоры. Среди евреев тоже есть эксплуатируемые и эксплуататоры. Например, ты, Элиас, – эксплуатируемый.
Элиас ничего не сказал в ответ.
– Ты, если я не ошибаюсь, работал в сфере страхования.
– В Варшаве. Ябыл заведующим юридическим отделом.
– А что произошло, когда пришли нацисты?
– Меня постепенно вытурили из этого отдела. Сначала меня перевели на должность рядового работника. Я стал ходить от одного дома к другому и собирать страховые взносы. Однако этого им показалось мало. Мне сказали, что если к клиентам приходит еврей, то это их раздражает. Единственной работой, которую мне разрешили делать, была уборка помещений.
– И ты стал убирать помещения?
– Я выполнил волю Господа. Бог очень часто подвергает нас испытаниям, причем самым суровымиспытаниям он подвергает своих избранников.
– Ну, значит я спасен, – с усмешкой пробормотал Иржи. – Уж меня-то Бог вряд ли причисляет к своим возлюбленным сынам…
– Итак, заведующему юридическим отделом пришлось стать уборщиком. А как отреагировали на это твои коллеги? – продолжал задавать вопросы Отто.
– Некоторые из них втихаря шептали мне утешительные слова, другие – и таких было много – забавлялись тем, что гадили в туалете не туда, куда надо, и затем вызывали меня, чтобы я это убрал. Да-да, они испражнялись прямо на пол и заставляли меня убирать нечистоты… Однажды, когда я наклонился, чтобы убрать в туалете с пола грязь, один из моих бывших коллег помочился мне на спину. А потом…
Раввин замолчал.
– Что было потом? – спросил Отто.
– …потом он позвал остальных. Они раздели меня догола… Они называли меня мерзким евреем… Они заявляли, что я нечистоплотный, что я тону в грязи. Они перевернули меня вверх ногами и ткнули головой в… в…
Голос Элиаса задрожал. Раввин так разволновался, что уже не мог больше говорить.
Отто обвел взглядом всех остальных.
– Ну, что скажете? Можем мы выбрать Элиаса?
– Ты сказал, что среди евреев тоже есть эксплуататоры. Кого ты имел при этом в виду? – спросил Иржи.
– Его, – Отто показал на Берковица. – Он не был всего лишь служащим, работавшим, как ты, Элиас, в сфере страхования. Он занимал более высокое положение в обществе – гораздо более высокое. Он ворочал огромными деньгами. Он создавал и уничтожал. Ему было вполне достаточно всего лишь пошевелить мизинцем для того, чтобы сотни семей оказались на улице, без работы и без жилья.
– Это неправда! – возразил Берковиц суровым, но спокойным голосом. Он привык отбивать враждебные нападки на административных советах. – Как раз наоборот, моими усилиями были созданы тысячи рабочих мест. Я обеспечил пропитание тысячам семей.
– Однако, судя по всему, немцы не были тебе за это очень благодарны, да? – спросил Моше.
Берковиц сдвинул очки на лоб и потер себе веки.
– Ко мне пришел Роберт Флик, один из руководителей акционерного общества «Индустри-Машинен». Несмотря на военные заказы, дела у этого предприятия шли плоховато. Он и его ближайшие родственники растранжирили значительную часть своих денег на женщин, автомобили, игру в рулетку. Он попросил меня об очень крупном займе – два миллиарда марок. И это просил он – человек, который дружил с теми, кто входил в узкий круг верхушки нацистской партии, человек, который мог позвонить рейхсфюреру и придти к нему на прием в любое время! Он пришел ко мне, еврею, просить денег.
– Ты в тот момент, наверное, почувствовал себя чуть ли не рядом с Богом…
– Может, и почувствовал. Моя оценка ситуации была, пожалуй, не совсем адекватной – я этого не отрицаю. Флик заявил, что сможет сделать для меня и моей семьи очень и очень многое. Он сказал, что Третий рейх намеревается очистить территорию Германии от евреев, но не все евреи являются вредоносными. Среди них, сказал он, есть и такие, которые еще могут быть полезными в деле создания Великой Германии, и Национал-социалистическая партия о них не забудет.
– И ты ему поверил.
– Да, я ему поверил. Я устроил все так, что банк согласился предоставить ему этот заем. Когда я позвонил ему, чтобы об этом сообщить, он стал разговаривать со мной не лично, а через своего секретаря. На следующее утро за мной приехали. Приехали на рассвете. К счастью, к тому моменту я уже успел отправить в безопасное место свою жену и детей. Меня забрали из дому в таком виде, в каком меня там застали: в пижаме, в наброшенном на плечи домашнем халате, в шлепанцах. Меня запихнули в автомобиль и отвезли в штаб СС. Когда меня вели к машине, я успел заметить стоявший на улице чуть поодаль легковой автомобиль. Это был «Мерседес» темного цвета. Я его узнал. На заднем сиденье этого «Мерседеса» сидел он,Роберт Флик. Когда меня провозили мимо, он отодвинул шторку и посмотрел на меня. Я в этом уверен. Он приехал туда, чтобы насладиться сценой. Он бросил на меня презрительный взгляд, а затем «Мерседес» тронулся с места и поехал прочь.