Он подошел к блондинчику и, прежде чем тот успел как-то отреагировать, схватил его за запястье и показал внутреннюю сторону его руки остальным заключенным:
– Смотрите!
На коже Пауля было наколото: «А+».
Берковиц и другие заключенные побледнели. Иржи, сам того не замечая, сделал шаг назад.
Пауль поправил рукав, закрывая руку по самое запястье.
– Да, именно так, – сказал он. – Пауль Хаузер, Hauptsturmführer [61]СС.
Произнеся эти слова, он щелкнул каблуками.
– А что ты делаешь здесь?
Блондинчик улыбнулся. Его, похоже, не очень встревожило то, что другие заключенные выяснили, кто он на самом деле такой.
– Я находился на Восточном фронте. Воевал на территории Украины…
– Девчонки, – театрально-пафосным голосом воскликнул Иржи, – среди нас есть настоящий герой войны!
Пауль пропустил возглас мимо ушей.
– Но как получилось так, что ты оказался здесь?
– Я угодил сюда за невыполнение приказа.
Берковиц, удивившись подобному заявлению немецкогоофицера, спросил:
– А что произошло?
– Мы находились на Украине и в соответствии с планами рейхсфюрера начинали высвобождать жизненное пространство для Великой Германии. Население германского происхождения мы не трогали, а вот евреев… Ну, вы знаете. Мы допускали тогда много ошибок, потому что были к подобной работе не совсем готовы. Постоянные расстрелы, облавы, захоронения – все это делалось абы как, наобум. Слишком много крови, слишком много шума, слишком много умудрившихся убежать от нас евреев… В общем, слишком много хаоса. Ад Данте и тот показался бы в сравнении со всем этим не таким ужасным. Как-то раз моему подразделению приказали уничтожить около тысячи евреев в небольшом селе. Мы заставляли их спускаться в ямы, которые они сами же и выкапывали, и затем наши автоматчики их сверху расстреливали. Мы занимались этим в течение нескольких часов в невообразимой неразберихе. Беспорядочные выстрелы, кричащие и извивающиеся раненые, плачущие дети, прильнувшие к своим умирающим матерям… Чтобы все это выдерживать, мои солдаты не просыхали ни на час. – Голос Пауля неожиданно задрожал. – А я этого выдержать не смог. Я бросил своих подчиненных и пошел прочь. Standartenführer [62]приказал вернуться, но я ему не подчинился. «Евреи – это низшая раса, – сказал я ему. – Об этом свидетельствуют и естественные науки, и история. Поэтому они вымрут сами по себе. Они слабые, беззащитные… Нужно просто подождать. Нет никакой необходимости в том, чтобы устраивать для них подобную резню. Они не достойны нашего внимания. Германская армия сражается ради того, чтобы облагодетельствовать другие народы и чтобы они зажили счастливо под руководством немецкого народа… А что теперьо нас подумают в мире?»
– Standartenführerтвои заявления вряд ли оценил…
– Он меня выслушал до конца, а затем напомнил о приказах рейхсфюрера. Его тоже шокировали те жестокие методы, к которым нас вынуждали прибегать, однако выбора у нас не было. Он сказал, что Советский Союз намеревается воспрепятствовать созданию Великой Германии, а Советским Союзом управляют евреи, и что необходимо положить конец саботажу, который устраивают евреи на занятой германскими войсками советской территории. Никакой альтернативы у нас, по его словам, не было. Нам ведь приказали: уничтожить этих людей. Тогда я попросил разрешения уехать. Я взял служебную машину и попытался вернуться в Берлин. Я намеревался добиться встречи с Гиммлером и убедить его, что подобные действия в отношении евреев неправильны. Меня остановили после того, как я проехал двести километров. И обвинили в дезертирстве. Меня хотели расстрелять на месте, но я сумел спастись, потому что мой отец – генерал-майор. Расстрелять меня не расстреляли, но зато отправили в концлагерь. Воспрепятствовать этому не смог и мой папа.
Берковиц с недоверчивым видом потер себе подбородок.
– События, о которых ты нам рассказал, могли послужить причиной того, что тебя отправили сюда, в концлагерь, однако из-за них ты вряд ли бы угодил в этот барак, в компанию к приговоренным к смерти.
Пауль одернул свою куртку и усмехнулся.
– Я и в лагере не угомонился. Скорее наоборот. Мне не понравилось то, каккомендант управляет лагерем. Он ворует и позволяет воровать – ради своих собственных интересов и ради интересов своих приближенных. Вы об этом знаете лучше меня. Его поведение недостойно немецкого офицера. Он заслуживает презрения. Он присваивает ценности, которые должны передаваться немецкому пароду. При помощи кое-каких моих друзей мне удалось уведомить об этом Берлин. Брайтнеру об этом стало известно, и он мне этого не простил. Он не смог взять да и ни с того ни с сего отправить меня на тот свет, потому что побоялся отца, но зато, видимо, решил воспользоваться первой же подходящей возможностью, когда таковая представится…
– Ну что ж, тогда, мне кажется, наша проблема решена, – перебил его Отто. – Среди нас – офицер СС. Больше нам уже спорить нет никакой необходимости. Мы можем звать обершарфюрера.
– Ты так сильно торопишься отсюда выбраться, да? – с насмешливым видом спросил у Отто Пауль. – Ты отправил бы на расстрел и женщину ради того, чтобы самому остаться в живых. Презренные коммунисты…
– Тише, тише… – вмешался Моше. – Выбрать Мириам предлагал не он, а Алексей. Я тебя уверяю, что никто из нас остальных его в этой затее не поддержал бы. Мы не животные, хотя вам, немцы, хочется считать нас таковыми. Вы пытаетесь превратить нас в животных, но пока что у вас ничего не получается.
– Ну так что, вы согласны? – спросил Отто. – Давайте выберем Пауля – думаю, всем понятно почему.
Не дожидаясь ни от кого ответа, Отто направился к двери.
– Ну-ну, давайте, позовите коменданта и скажите ему, что вы решили отправить на расстрел меня… – усмехнулся Хаузер.
– Именно так мы и сделаем, – ответил ему Отто, уже почти подойдя к двери.
– Один момент! – вмешался Берковиц. – Один момент!
– Что такое? – сердито спросил у него Отто.
– Давайте порассуждаем, – сказал финансист. – Давайте учтем все нюансы. Посмотрите на него, – Берковиц показал на Пауля.
– Посмотрели – ну и что?
– Посмотрите на него внимательно. На нем кожаная куртка – мягкая и теплая. Кто-нибудь из вас видел что-нибудь подобное здесь, в лагере? Моше, к тебе этот вопрос не относится. У тебя такая куртка, возможно, даже и была, да?
Моше отрицательно покачал головой.
– Во-первых, мне никогда не удалось бы достать лично для себя нечто подобное. Во-вторых, даже если бы и удалось, я не смог бы расхаживать по лагерю в такой одежде. Эсэсовцы меня за это тут же пришибли бы.
– Это верно. Вернемся к Паулю. Ест он, насколько я вижу, более чем досыта. Посмотрите, какой он упитанный. И какой румяный. А обут он ни во что-нибудь, а в добротные ботинки.
Даже в тусклом свете лампочки по внешнему виду бывшего офицера СС можно было заметить, что в лагере он находится на привилегированном положении.
– Молодцы! – радостно хмыкнул Пауль. – Вы начали кое-что понимать.
– Ну и что из этого, Берковиц? – нетерпеливо спросил Отто. – Мы попусту теряем время.
Моше подошел к двери и положил ладонь на руку «красного треугольника», чтобы не позволить ему постучать в дверь.
– Берковиц прав, Отто. Почему, по-твоему, у Пауля такая куртка и почему он, по-видимому, каждый день ест маргарин?
– Не знаю. Я… – Отто растерянно запнулся.
На устах Пауля появилась вызывающая улыбка:
– Ну-ну, смелее. Зовите коменданта. Я жду.
– Не думаю, что это была хорошая идея. Ведь очевидно, что здесь, в лагере, Пауля есть кому защитить…
– Браво, еврей, ты попал прямо в точку. Ваша раса хотя и, конечно же, слабая, но сообразительная. Вы и в самом деле думаете, что Брайтнер расстрелял бы меня, арийца, офицера СС, у которого отец генерал-майор и близкий друг Вильгельма Кейтеля, и оставил бы в живых вас, евреев? Как, по-вашему, он смог бы оправдаться за такой поступок перед Берлином? Он и так уже под колпаком за свое воровство, а потому не может позволить себе совершать другие рискованные шаги.