Затем он стал давать имена и другим фигурам, а Феликс при этом либо сразу соглашался с очередным именем, либо пытался его оспорить. Пешка – «Элиас». Еще одна пешка – «Алексей». Слон – «Иржи». Ладья – «Отто». Еще одна ладья – «Пауль». Конь – «Берковиц». Слон – «Яцек».
Брайтнер взял в руку королеву.
– Давай назовем ее «Фрида», папа. Как маму!
Отец Феликса улыбнулся:
– Вот уж нет, Феликс! Королеву тоже могут съесть, а мы ведь не хотим, чтобы нашу маму съели, да?
– Ты прав! Мне не хотелось бы, чтобы маму съели… Уж если что-то и есть, то курятину!
– Значит, мы назовем королеву «Мириам». Мне это имя кажется вполне подходящим.
– А кем была Мириам, папа?
– В Библии она была сестрой Моисея.
– Я тоже хотел бы иметь такую сестру, папа!
– Феликс, ты хочешь поиграть еще или уже устал?
Мальчик пожал плечами.
– Если я уйду прямо сейчас, мама заставит меня помогать ей накрывать на стол.
Брайтнер рассмеялся.
– Тебе известно, что в казарме происходит то же самое? Солдаты тоже увиливают от работы. Они называют это «отсидеться в лесу». Давай спустимся вместе, я помогу тебе и маме накрыть на стол. Уже, по-моему, нора ужинать.
Они ввосьмером выстроились полукругом у трупа Яна, л Моше присел на корточки и пощупал пульс на шее старика. Затем он поднял голову и посмотрел на остальных:
– Все, уже ничего не сделаешь.
– Ну тогда помогите мне кто-нибудь, – сказал раввин.
Элиас и Берковиц перенесли тело вглубь барака – к самой дальней стене. Там раввин уложил труп ногами к двери. Выбрав несколько из обрывков бумаги, которые раскладывал на столе Моше, он положил их на лицо Яна.
Затем подхватил одеяло и прикрыл им тело.
– Бедный Ян, какой убогий таллит [63]тебя покрывает… – прошептал он.
Потом Элиас оторвал зубами кусочек материи своего одеяния. Вслед за ним, посомневавшись пару секунд, то же самое сделали Моше, Берковиц, Иржи и Мириам. Остальные заключенные отошли чуть поодаль.
– Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать? – спросил раввин.
Стоящие у тела Яна переглянулись.
– Я знал его не очень хорошо, – сказал Моше. – Он, по-моему, был портным или кем-то в этом роде. Что я могу сказать совершенно точно, так это что я никогда не видел, чтобы он кого-то обижал. Он не лез вперед и не толкался локтями, чтобы пробраться раньше других в умывальную комнату, и когда выстраивалась очередь на получение похлебки, он всегда вставал в эту очередь одним из первых, хотя всем известно, что самые лучшие куски находятся на дне котла. И если у него имелась возможность кому-нибудь помочь, он обязательно помогал…
– Здесь, в лагере, это самый верный способ побыстрее отправиться на тот свет, – прошептал Яцек Паулю.
Они, стоя вдвоем поодаль, наблюдали за этим ритуалом через просвет между развешенной на веревках одеждой. Элиас посмотрел на Мириам и жестом предложил ей прочитать кадиш, [64]но она отрицательно покачала головой. Тогда Элиас набрал полные легкие воздуха и сам начал читать поминальную молитву. Евреи подошли к кранам и еще остававшимися в них каплями воды «омыли» себе ладони.
Затем заключенные снова собрались вокруг стола – все, кроме Иржи. «Розовый треугольник» уселся на полу на корточках. У него был взволнованный вид, в глазах поблескивали слезы: хотя он пробыл в лагере уже семь месяцев, ему до сих пор так и не удалось привыкнуть к тому, что рядом постоянно ощущается дыхание смерти…
И вдруг Иржи резко поднялся и выпрямился во весь рост. Закрыв глаза, он опустил голову на грудь и начал петь. Это была ритмичная песня, чем-то похожая на старинные цыганские напевы.
– Что это? – шепотом спросил Берковиц у Моше.
– Эндеча, – сказал ему в ответ Моше тоже шепотом. – Похоронная песнь сефардов. [65]Иржи то и дело подкидывает какие-нибудь сюрпризы.
«Розовый треугольник» пел с такой тоской в голосе, что слушавшие его заключенные едва не плакали. Наконец прозвучала последняя нота. Она на несколько мгновений зависла в воздухе, а затем снова стало очень тихо.
Иржи открыл глаза, словно бы придя в себя после транса, и спросил:
– Ну, и что нам теперь делать?
– У нас еще есть время. Целых одиннадцать часов.
– Но мы очень устали и проголодались, – сказал Берковиц. – Еще немного – и мы уже не сможем шевелить своими мозгами. Я чувствую себя сильно ослабевшим. Единственное, чего я сейчас хочу, – так это лечь спать.
– Он прав, – сказал Моше. – Еще немного – и мы уже не сможем даже разговаривать. У меня пересохло в горле, и я все больше и больше устаю. Нужно принять решение прямо сейчас.
– Да, нужно принять решение прямо сейчас, – Яцек, произнеся эти слова, уставился на Мириам, однако Пауль, бросив на него испепеляющий взгляд, заставил его отвернуться.
– Послушайте, у нас есть клочки бумаги и карандаши, – сказал Берковиц. – Продолжать этот спор и дальше нет никакого смысла. Я предлагаю нам всем проголосовать и затем посчитать голоса.
– Единственное свободное голосование в Третьем рейхе… – прокомментировал данное предложение Моше.
Выбрав обрывки – те, что побольше – и карандаши, он раздал их всем заключенным: по одному клочку и по одному карандашу каждому. Затем все разошлись. Некоторые ушли в темную часть барака – не подходя, однако, слишком близко к трупу Яна.
Не прошло и пары минут, как они один за другим положили на стол сложенные вчетверо клочки бумаги.
– Берковиц, давай подсчитывать голоса будешь ты, хорошо? – сказал Моше. – Остальные согласны?
Все заключенные закивали.
Финансист подошел к столу. Поправив очки, он взял первый клочок и расправил его.
– Алексей, – прочел он.
Лицо украинца посерело.
Берковиц положил первый обрывок обратно на стол и развернул второй.
– Алексей, – прочел он.
Помощник капо в гневе бросился к Берковицу и вырвал у него из рук клочок бумаги, чтобы убедиться, что финансист не врет. Увидев, что действительно написано его имя (в чем он, в общем-то, не очень сомневался), он разразился потоком каких-то никому не понятных ругательств и, разъяренно скомкав бумагу, швырнул ее на пол.
Берковиц же сохранил свойственное ему хладнокровие. Не обратив особого внимания на демарш Алексея, он расправил третий клочок:
– Алексей.
– Свиньи! – завопил украинец. – Мерзкие свиньи! Вы – еврейские свиньи!..
Никто ему ничего не ответил. Алексей отошел в сторону, тяжело дыша от охватившего его гнева.
– А здесь ничего не написано, – сказал Берковиц, расправив следующую записку. – Пусто.
– Ты попытался попросить совета у своего Бога, но его не оказалось дома – да, Элиас? – усмехнулся Моше.
– Я вам уже сказал, что указывать на кого-то и тем самым обрекать его на смерть я не стану.
– Давайте продолжать.
Берковиц расправил очередной клочок. Прочитав то, что было на нем написано, он побледнел:
– Мириам.
Алексей аж затрепетал от радости. Пауль стал сердито кусать губу. Моше вздрогнул.
– Хочешь себя отправить в могилу сама, Мириам? – спросил он.
– Мне больше нет смысла жить, и ты это знаешь лучше остальных, Моше.
Берковиц продолжал расправлять одну за другой записки с таким невозмутимым видом, будто принимал участие в каком-то административном совете, решающем самые что ни на есть заурядные вопросы.
– Алексей… Алексей… Яцек… – зачитывал он.
Все посмотрели на старосту блока, но тот даже глазом не моргнул.
– Алексей.
Это был последний клочок.
Берковиц поднял клочок, скомканный и брошенный на пол Алексеем, и положил его в общую кучу. Затем стал разглаживать записки ладонью, чтобы было лучше видно то, что на них написано.
– Кто-нибудь хочет проверить? – спросил он. Ответа не последовало. Алексей, стоя в стороне, подрагивал от еле сдерживаемого гнева.
– Итак, подведем итог… За Алексея – шесть голосов, за Мириам и Яцека – по одному, на одной бумажке ничего не написано… Всего получается девять.
63
Таллит или талес – в иудаизме молитвенное облачение, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало. Облачение в таллит рассматривается как облачение в святость предписаний Торы и символическое подчинение воле Бога. Используется также при похоронах.
65
Сефарды – субэтническая группа евреев, сформировавшаяся на Пиренейском полуострове вследствие миграции иудеев внутри Римской империи, а затем внутри Халифата, и в дальнейшем изгнанная с территории Португалии и Испании. В настоящее время сефарды живут в странах Северной Африки, Малой Азии, Балканского полуострова и в Израиле.