– На чем мы остановились? – спросил Берковиц, массируя себе нижнюю часть живота, в которую его ударил ногой Пауль. В ходе недавней драки у него треснуло одно из стекол очков.
Моше показал на Отто:
– Он должен был сбежать. По-моему, на этом.
– Теперь уже слишком поздно, и у меня ничего не получится, – покачал головой Отто. – Я не смогу пробраться в Arbeitskommandos,которые отправятся на работу сегодня утром, и затеряться в них. Мои товарищи сбегут без меня. И если мы даже и позовем сейчас обершарфюрера, на кого мы ему укажем?
Они стали переглядываться.
– Возможно, у нас есть один вариант, – сказал затем, устало вздохнув, Моше. – Я уже некоторое время над ним размышляю.
– Что ты предлагаешь?
– Давайте подожжем барак. Соберем одеяла и одежду в одну большую кучу посреди прачечной и подожжем их – так, чтобы пламя заметили снаружи как можно позже. В это время суток мало кто из эсэсовцев находится на службе. Wäschereiзагорится полностью вся еще до того, как они смогут вмешаться. Начнется большой переполох, и ты, Отто, им воспользуешься – первым выскочишь, как будто спасаясь от пожара, через дверь и попытаешься под шумок улизнуть. Чтобы у тебя это получилось, мы отвлечем внимание эсэсовцев на себя.
«Красный треугольник» с удрученным видом посмотрел на остальных.
– Я не могу на такое согласиться. Даже если мне и удастся подобным образом смыться, что будет с вами? Вас посадят в бункер, чтобы вы там умерли от голода…
– За нас не переживай. Мы скажем, что это все подстроил ты один и что ты угрожал нам ножом. Кроме того, немцы в последние месяцы уже не так нервно реагируют на побеги, как раньше. Два года назад они немедленно расстреляли бы как минимум человек десять – ну, или уморили бы их голодом, – а вот после последнего побега они пока еще не покарали никого. Фронт постепенно приближается сюда, и Брайтнер это знает.
– Моше прав, – сказал Берковиц. – Комендант – человек расчетливый.
Отто фыркнул.
– Не рассказывайте мне сказки. Вам прекрасно известно, чтос вами сделает Брайтнер. Нет, я…
– Послушай! – сердито перебил его Моше. – Лично я предпочитаю умереть именно так. Нам ведь надеяться все равно уже не на что. Если мы сделаем, как я предлагаю, нам не придется называть Брайтнеру ничьего имени. Элиас был прав: если мы откажемся выбирать того, кого отправят на расстрел, получится, что победили мы.
– Я согласен, – вздыхая, сказал Иржи. Он хотел добавить что-то еще, но затем передумал.
– На меня не рассчитывайте, – сказал, стоя у окна, Яцек. – Я не могу быть соучастником в подобной затее.
Отто, Моше и Берковиц, оглянувшись и посмотрев на него, увидели, что он держит в руке нож. Он, видимо, тайком поднял его с пола, пока они втроем возились с Иржи.
– Не говори глупостей, – укоризненно покачал головой Моше, показывая на труп Пауля. – Ты ужестал соучастником. Ты не предпринял ничего, когда Отто… обезвредилПауля.
– Они не станут карать меня за это, если я помешаю вам устроить побег. Я позову обершарфюрера.
– Ты этого не сделаешь, – сказал Моше.
– А кто не позволит мне? Вас не так уж и много, а у меня есть нож.
– Ты сам себе не позволишь. Ты не настолько глуп. Более того, я уверен, что в глубине души ты, Яцек, не такой уж и плохой человек. Скажи правду: тебе ведь тоже хотелось бы, чтобы немцы остались с носом? Ты ведь с удовольствием над ними посмеялся бы, да? Тебе, можно сказать, предоставляется возможность забить им гол. Неужели ты ее упустишь?
– Может, ты и прав, – ответил Яцек. – Но я все равно не могу быть с вами заодно. Я вам уже рассказывал про своего брата. Мне необходимо выжить – выжить ради него.
– Даже если ради этого придется пожертвовать всеми нами?
Староста блока ничего не ответил. Стало очень тихо.
Затем вдруг заговорил Иржи. На этот раз он говорил своим нормальным голосом – низким и грудным. При этом он часто делал паузы, чтобы перевести дух.
– У тебя уже больше нет брата, Яцек.
Капо резко повернулся к Иржи и посмотрел на него одновременно и недоверчивым, и гневным взглядом.
– Что ты сказал?
– У тебя больше нет брата, Яцек. Мне жаль, что приходится тебе об этом сообщать.
Иржи настолько ослаб, что ему было трудно даже говорить.
Капо подошел к нему, присел рядом на корточки и приставил к его спине нож.
– Что-что ты сказал? Ты не можешь об этом ничего знать…
– Я знаю кое-что такое, чего не знаешь ты. Мне жаль, что приходится тебе об этом говорить. Мне не хотелось тебе ничего рассказывать, но…
Яцек смотрел на Иржи с недоверчивым и испуганным видом.
– Я вам уже рассказывал, что мне иногда доводилось ложиться в постель с офицерами вермахта, СС, РСХА… [84]
Иржи сделал паузу, чтобы восстановить дыхание, а затем продолжил свой рассказ:
– Их много приходило в то заведение, в котором я работал… Они пили больше, чем следовало бы, и потом у них развязывался язык. Они, лежа в кровати, все время о чем-то рассказывали, рассказывали, рассказывали… Им хотелось излить душу. А я их слушал. Они становились абсолютно беззащитными. Они на время забывали и о своем мундире, и о своем Гитлере…
– Мне это не интересно. Это все пустая болтовня.
– Послушай меня, Яцек. Незадолго до того, как меня арестовали, я провел время в компании с оберштурмфюрером – светловолосым, белокожим, очень симпатичным… Красивый такой блондинчик! – Иржи прошиб пот. Он придавил ладонями бок, чтобы как-то ослабить мучающую его боль. – Он тогда только вернулся с облавы и стал мне подробно о ней рассказывать. Он рассказывал, какони хватали людей, гдеони их хватали, какони их… Я тогда сдуру считал, что это может произойти с кем угодно, но только не со мной, думал, что я – в безопасности… Было видно, что он испытывает душевные страдания. Он ненавидел себя за то, что ему приходится все это делать, однако у него не хватало мужества не подчиниться приказу. Это у немцев общенациональный недостаток – у них у всех никогда не хватает мужества не подчиниться приказу…
– Давай рассказывай быстрее, педик. Посмотрим, чтоты сейчас приврешь.
– Блондинчик рассказал, что в тот вечер они ворвались в жилище знаменитого футболиста, арестованного за незаконную торговлю…
Яцек с размаху дал Иржи пощечину:
– Заткнись, мерзкий еврей!
Иржи тыльной стороной ладони отер кровь, потекшую тоненькой струйкой на подбородок из разбитой губы.
– Если хочешь, я замолчу, но мне кажется, что ты все-таки предпочтешь меня выслушать… Итак, блондинчик рассказал, что они вошли в квартиру футболиста. Один из соседей сообщил в полицию, что оттуда доносятся какие-то подозрительные звуки… Эсэсовцы взломали дверь и обнаружили в ней парня, который неподвижно сидел на стуле. У него не было одной руки и одной ноги…
Яцек побледнел.
– В шкафу прятался поляк из Армии крайовой. Он попытался выскочить в окно, и эсэсовцы, долго не раздумывая, открыли по нему огонь. Они пристрелили сначала его, а затем и искалеченного парня… Когда блондинчик мне об этом рассказывал, он едва не заплакал… Хладнокровно стрелять в юношу без руки и ноги, прикованного своими увечьями к стулу – это, наверное, было нелегко. Немец сказал мне, что этот парень до самой последней секунды с вызывающим видом смотрел ему прямо в лицо. Он не испытывал ни малейшего страха, и это очень сильно удивило эсэсовцев. Он не мог себя защитить, но тем не менее не испытывал ни малейшего страха…
– Замолчи, мерзкий еврей…
Яцек замахнулся на Иржи ножом. У Моше уже мелькнула мысль, что «розовый треугольник» станет четвертой жертвой за ночь, однако Яцек, так и не нанеся удар, выронил нож и горько заплакал.
– Если бы Брайтнер увидел нас сейчас, он, наверное, после этого уже не был бы таким самоуверенным… – сказал Моше.
84
РСХА – Главное управление имперской безопасности (по-немецки – Reichssicherheitshauptamt, сокращенно – RSHA).