Капо встал на ноги и, вытерев слезы рукавом куртки, отошел к стене. Там он сел на пол, обхватил голову руками и уставился взглядом в пол. Несколько секунд спустя он снова встал и принялся нервно ходить взад-вперед.
– Ну что, – обратился к остальным заключенным Моше, – пора начинать готовить наше барбекю.
Отто повернулся к Мириам.
– А ты что об этом думаешь?
Мириам подошла к Отто и обняла его:
– Надеюсь, что тебе удастся остаться в живых, Отто.
– Надеюсь, что остаться в живых удастся и вам.
– Итак, все согласны, да? – спросил Моше. – Нам нужно торопиться. Складывайте одеяла.
Они собрали все одеяла и свалили их в одну большую кучу в центре барака.
– А теперь бросайте сюда и вот это, – сказал Моше, стаскивая с веревки эсэсовскую униформу и швыряя ее поверх одеял. – Наконец-то она послужит благой цели… А ты будь готов, Отто. Как только огонь охватит стены и крышу, ты должен выскользнуть из барака и как-то умудриться под шумок исчезнуть. И помни: после того, как война закончится, сделай все возможное для того, чтобы Германия стала другой… Желаю удачи!
«Красный треугольник» направился к двери, но, сделав несколько шагов, остановился и медленно повернулся к Моше. Ему, видимо, захотелось что-то сказать, и он уже открыл было рот, но… но так и не нашел подходящих слов. Смутившись, он снова пошел к выходу.
Моше достал зажигалку, которой он недавно дезинфицировал лезвие ножа, и, проверив работу ее механизма, подошел к сваленным в кучу одеялам и эсэсовской униформе. Однако не успел он начать все это поджигать, как послышался голос Отто:
– Подожди, Моше!
Коменданту не сиделось на стуле, и он ходил взад-вперед по погрузившейся в полумрак комнате, то и дело бросая взгляд на шахматную доску. Его снова вдруг охватила сильная тревога – как будто от результата этой партии зависело что-то очень-очень важное.
Игра приняла неожиданный оборот: черным оставался лишь один ход до того, как они пробьют брешь в боевом порядке противника. Они теперь двигались не как остатки потерявшей управление армии, а как хорошо организованная группа диверсантов. Им пришлось пожертвовать пешкой и ладьей, однако это в конечном счете позволило им достичь невозможного. Брайтнер поднял черную пешку, чтобы сделать этот судьбоносный ход, в результате которого пешка оказывалась на дальнем краю шахматной доски и становилась могущественной и внушающей страх королевой.
Брайтнер, удрученно вздохнув, уселся в кресло и откинулся на спинку. Он был одновременно и удивлен, и напуган. Получалось, что и в самом деле может произойти так, что жалкая, казалось бы, пешка преодолеет многочисленные трудности и, пробравшись через боевые порядки более сильного противника, сумеет в одиночку, без чьей-либо помощи, изменить – путь даже и ненадолго – ход всего сражения. И при этом не сыграет роли ни распределение, ни соотношение сил на поле боя – как не сыграет роли ни превосходство расы, ни ее могущество, ни ее величие. Даже при наличии явного превосходства с одной стороны всегда есть вероятность, что один-единственный индивид со стороны противника может существенно повлиять на ход событий.
Брайтнер взглянул через окно на окутанный ночной темнотой концлагерь. А может, прямо сейчас здесь, в лагере, прямо у него, Брайтнера, под носом, какая-нибудь пешка превращается в королеву?
Не далее как сегодня утром ему официально сообщили из Берлина, что через несколько недель из Венгрии сюда, во вверенный ему лагерь, начнут прибывать евреи. Много евреев. Их привезут сюда… Несколько сот тысяч. Как и их предшественники, они будут выходить из железнодорожных вагонов, не зная, чтоих здесь, в концлагере, ждет… Брайтнеру становилось не по себе от осознания масштаба той задачи, которую ему предстояло выполнить. Vernichtung durch Arbeit.… [85]Еще несколько сотен тысяч человек должны быть уничтожены посредством изнурительного труда и крематориев… Он вдруг подумал, что эта задача может оказаться не по силам не только лично ему, но даже всему рейху. Многие из отправляемых в концлагеря евреев – наиболее изворотливые и выносливые – наверняка сумеют выжить, и, стало быть, их раса так и не будет полностью истреблена.
Для него вдруг стало совершенно очевидно, что немцев ждет горестное поражение. Мечта о тысячелетнем Третьем рейхе так и останется мечтой. Великая Германия от Атлантики до Урала никогда не будет создана. Немцы, конечно, будут сражаться изо всех сил до самого последнего момента, но их судьба уже предрешена. Брайтнер это не просто предвидел и предчувствовал – он это уже знал.Возможно, это понял уже и кое-кто в Берлине. Впрочем, руководители страны, сидя в своем бункере, еще, видимо, тешили себя надеждами на то, что война может быть выиграна. Геббельс неистовствовал в немецкой прессе, предсказывая коренное изменение ситуации на фронте уже в ближайшем будущем. Брайтнер невольно задавался вопросом, в самом ли деле верит Геббельс в эти свои утверждения или же он делает их исключительно в пропагандистских целях. Хотя у Германии имелись такие козыри, как тяжелая вода и ракеты «Фау-2», над которыми работали в Пенемюнде, [86]любому военному было ясно, что война проиграна.
Зазвенел телефон. Комендант машинально посмотрел на часы. Почти пять утра. Раз звонят в такое время – значит, что-то очень срочное. Он уставился на телефонный аппарат, надеясь, что тот прекратит звенеть. Однако телефон не стихал.
– Я вас слушаю, – небрежно сказал Брайтнер, подняв трубку. Затем он резко изменил тон на подобострастный, невольно расправив плечи и слегка выпятив грудь. – Да, это я… Да, я понял, но…
Затем он в течение некоторого времени молча слушал.
– Jawohl! [87]Я понял. Я немедленно выполню данный приказ. Как можно быстрее. Heil Hitler!
Положив телефонную трубку, Брайтнер на несколько секунд уставился куда-то в пустоту. Выйдя из задумчивости, он снова взял трубку, набрал номер помещения, в котором должен был находиться обершарфюрер Шмидт, и стал нетерпеливо ждать, когда на другом конце линии ответят. Однако прошло более минуты, но ему так никто и не ответил.
– Шмидт, куда ты, черт тебя побери, запропастился? – заорал комендант, в сердцах бросая трубку.
– Ты что, забыл свой багаж? – спросил Моше.
Отто подошел к нему.
– Подожди, пока не поджигай.
Моше неохотно погасил зажигалку.
– Послушай, Моше, я передумал. – Отто посмотрел на Моше пристальным взглядом. – Я считаю, что попытаться сбежать из лагеря должен ты.
– Я?… Да нет уж, на билете написано твоеимя. Это ты должен попытаться спасти себя, а затем и весь мир.
– Я над этим уже размышлял. По крайней мере пару последних минут. После того, что ты мне сказал, я всерьез задумался.
– А что я тебе сказал? «Желаю удачи»?
– Ты сказал: «После того, как война закончится, сделай все возможное для того, чтобы Германия стала другой». И ты был прав. Я и мои соратники, мы хотим освободить наших товарищей по партии, чтобы затем организовать внутреннее движение Сопротивления в Германии, чтобы бороться с нацистами. Когда война закончится, мы сделаем все возможное для того, чтобы ужасные события, которые произошли в Германии, никогда не повторились.
– И что, такая программа тебе вдруг показалась недостаточной?
– Это правильная программа, но… Мы говорим о будущем. Благодаря нам и многим другим людям Германия станет другой, но вот только вас уже не будет в живых. Я борюсь за лучшее будущее, однако в данный момент более важным является настоящее.
Моше окинул взглядом остальных – все еще живых – заключенных.
– Настоящее у нас незавидное, – сказал он.
Глаза Отто округлились от нахлынувших на него эмоций.
– Но вы ведь еще живы! И в Венгрии есть еще несколько сот тысяч живых евреев, которых в скором времени могут убить. Мы должны этому помешать. Нужно, чтобы их кто-то предупредил. А американцы должны разбомбить крематории. Как можно быстрее. Понимаешь? Я не могу жертвовать настоящим ради будущего. Это несправедливо.
86
Под городком Пенемюнде на северо-востоке Германии находился ракетный исследовательский центр Третьего рейха.