Я был в Лувре, в Рикс-музее в Амстердаме, в Прадо, и я видел львов в Делосе и золотую маску в афинском музее, и, если бы я ничего больше не видел, стал глухонемым и никем не любимым, возможность увидеть эти вещи стоила бы куда больше шести месяцев, проведенных вдали от родной земли».
Зазвонил телефон, Гретхен отложила письмо, встала с дивана и сняла трубку. Звонил Сэм Кори – старый режиссер по монтажу, работавший вместе с Колином над всеми его тремя картинами. Сэм, преданная душа, звонил ей по меньшей мере три раза в неделю, и иногда она ходила с ним в студию на просмотры новых фильмов, которые, по его мнению, могли ее заинтересовать. Сэму было пятьдесят пять, он был давно и счастливо женат, и она чувствовала себя с ним легко и просто. Он был единственным человеком из окружения Колина, с кем она продолжала поддерживать отношения.
– Гретхен, – сказал Сэм, – сегодня мы смотрим очередную ленту «Nouvelle Vague»[25]. Только что получили из Парижа. А потом я приглашаю тебя поужинать.
– Извини, Сэм, но я не смогу пойти. Ко мне сегодня приезжает один из моих сокурсников, с которым мы должны работать.
– Занятия, занятия, – проворчал Сэм. – Старые добрые школьные годы. – Он бросил школу в девятом классе и не испытывал никакого благоговения перед высшим образованием.
– Как-нибудь в другой раз, Сэм, хорошо?
– Что за разговор, конечно, – ответил он. – Твой дом еще не смыло с холма?
– Почти.
– Чего еще ждать от Калифорнии.
– В Венеции тоже дождь, – сказала Гретхен.
– Откуда ты достаешь такую сверхсекретную информацию?
– Я сижу и читаю письмо от брата. Он сейчас в Венеции. И там дождь.
Сэм познакомился с Рудольфом, когда тот вместе с Джин гостил неделю у Гретхен. Когда они уехали, Сэм сказал, что Рудольф хороший парень, только слишком уж помешан на своей жене.
– Будешь писать ему, – сказал Сэм, – спроси, не хочет ли он вложить пять миллионов в одну дешевую картину, которую я собираюсь снимать.
Сэм, который много лет вращался в обществе невероятно богатых дельцов при Голливуде, был убежден, что люди, у которых на счету в банке больше ста тысяч долларов, существуют лишь для того, чтобы их доили другие. Исключение составляли лишь богачи, наделенные талантом. А талант нужен только для одного, считал Сэм, – снимать кино.
– Уверена, что он будет просто счастлив это сделать, – сказала Гретхен.
– Ладно, смотри там не промокни, крошка, – сказал Сэм и повесил трубку.
Сэм был самый спокойный из всех, кого она знала. Он пережил за годы работы на студиях немало бурь и вспышек темперамента, так как хорошо знал свое дело, – через его руки прошли тысячи миль кинопленки, он ловил ошибки, выправлял просчеты других людей, никогда не хвалил, выжимал из материала максимум возможного, не уходил с картины, когда становилось невозможно работать, решительно, без колебаний переходил с одного стиля на другой, был верен нескольким режиссерам, которых, несмотря на провалы, всегда считал профессионалами, посвятившими себя своему делу, и, не жалея сил, стремился наилучшим образом выполнять свою работу. Сэм видел спектакли, поставленные Колином, и когда Колин приехал в Голливуд, нашел его и сказал, что хотел бы с ним работать, – он, не восхваляя себя, был уверен, что новый режиссер с благодарностью использует его опыт и их совместная работа принесет свои плоды.
После смерти Колина Сэм долго беседовал с Гретхен и предупредил ее, что, если она будет просто крутиться в Голливуде, ничего не делая, оставаясь всего лишь вдовой, ей грозит жалкая участь. Он достаточно часто видел ее во время съемок трех фильмов Колина и знал, что Колин очень считался с ее мнением, и не без оснований. Сэм предложил ей поработать с ним и обещал научить всему, что знал сам. «В этом городе для одинокой женщины самое лучшее место – монтажный стол в студии. Ты не будешь целыми днями предоставлена самой себе, не станешь неприкаянной, а методичная работа, аккуратная и стабильная, принесет реальные результаты. Это все равно что каждый день выпекать по пирогу».
Гретхен ответила ему тогда: «Спасибо, нет», потому что не желала даже в мелочах извлекать выгоду из репутации своего покойного мужа, а кроме того, уже подала заявление в университет. Однако после этого каждый раз, когда она разговаривала с Сэмом, у нее возникало сомнение – не поспешила ли она с ответом. Люди, окружавшие ее в университете, были слишком молоды, жили в стремительном темпе, интересовались вещами, которые ей казались бесполезными, схватывали на лету и отбрасывали массу информации, в то время как ей приходилось неделями мучительно сражаться с одним и тем же материалом.