– Только тихо, – сказал он. – Я не хочу перебудить всю яхту. – И он рассказал ей о том, что сообщил Пинки. – Я должен поехать и привезти ее.
– Один?
– Чем меньше людей об этом узнают, тем лучше. Я привезу ее сюда, уложу в постель к мужу, а утром он скажет, что у нее болит голова и ей надо денек полежать, так что никто ни о чем не догадается. Я не хочу, чтобы Уэсли и Дуайер видели ее пьяной.
Помимо всего прочего, ему не хотелось, чтобы Уэсли и Дуайер оказались рядом, если вдруг завяжется драка.
– Я поеду с тобой, – сказала Кейт. Она уже собралась встать с койки, но он толкнул ее обратно.
– А еще я не хочу, чтобы она знала, что ты видела ее пьяной в компании сутенера. Нам ведь надо всю оставшуюся жизнь прожить в дружбе.
– Будь осторожен, хорошо?
– Конечно, не беспокойся, – сказал он и поцеловал ее. – Спи, дорогая.
Любая другая на ее месте подняла бы крик, подумал он, выходя на палубу. Но не Кейт. Он надел туфли, которые всегда снимал, поднявшись по сходням, и сошел на набережную. Ему повезло. В этот момент подъехало такси и высадило пару в вечерних костюмах. Томас сел в такси и сказал:
– На улицу Бивуак Наполеона в Канне.
Ее не было в баре, когда он вошел в «Розовую дверь». И никакого югослава в габардиновом костюме там тоже не было. У стойки несколько мужчин смотрели стриптиз, рядом ошивались две проститутки. За столиком недалеко от входа в компании одной из стриптизерш сидели трое мужчин, вид которых весьма не понравился Томасу. Стриптиз только что начался. Под громкую музыку оркестра рыжеволосая женщина в вечернем платье расхаживала в лучах прожектора, покачивая бедрами и медленно снимая длинную, доходившую почти до плеча перчатку.
Томас заказал виски с содовой. Когда бармен поставил перед ним стакан, он сказал по-английски:
– Я ищу американку, которая недавно была здесь. Шатенка. В розовых брюках. Она была с мужчиной в габардиновом костюме.
– Не видеть никакая американка, – ответил бармен.
Томас положил на стойку сто франков.
– Кажется, начинай вспоминать, – сказал бармен.
Томас положил еще сто франков. Бармен быстро огляделся вокруг. Деньги тут же исчезли. Он взял стакан и начал усердно протирать его. Говорил он, не глядя на Томаса. Оркестр играл очень громко, и можно было не бояться, что кто-нибудь подслушает.
– За туалетами, – скороговоркой сказал бармен, – будете найти un escalier – лестница, в подвал. Там спать после работы наш dishwasher – посудомойка. Может, вы найдете там то, что искать. Этого человека зовут Данович. Sale type[29]. Будьте осторожны. У него есть друзья.
Томас наблюдал, как женщина сняла один чулок, помахала им и принялась стягивать подвязку со второй ноги. Делая вид, что продолжает с интересом следить за стриптизом, Томас неторопливо направился к светящемуся в конце зала табло «Туалеты. Телефон». Все вокруг, казалось, смотрели только на раздевавшуюся девицу, и Томас был почти уверен, что никто не обратил внимания, как он прошел в арку под табло. Миновав двери, откуда неслась вонь уборных, он увидел ступеньки, ведущие в подвал. Он быстро спустился вниз. Лестница, освещенная тусклой лампочкой, упиралась в тонкую отлакированную фанерную дверь. Сквозь шум оркестра он услышал за дверью истерический умоляющий женский голос, который вдруг резко оборвался, точно женщине зажали рот рукой. Томас толкнул дверь, но она была заперта. Тогда он отступил назад и с силой ударил в дверь плечом. Прогнившее дерево и хилый замок подались одновременно, и он влетел в подвал. Джин силилась подняться с раскладушки посудомойки. Спутанные волосы свисали ей на лицо. Один рукав у свитера был почти оторван. Мужчина в габардиновом костюме, Данович, стоял рядом с ней лицом к двери. В свете лампы, одиноко свисавшей на проводе с потолка, Томас разглядел батареи пустых винных бутылок, верстак и разбросанный в беспорядке плотничий инструмент.
– Том! – крикнула Джин. – Забери меня отсюда! – От страха она уже протрезвела, а возможно, и раньше не была такой пьяной, как вообразил Пинки. Она попыталась встать, но Данович грубо толкнул ее обратно, продолжая стоять лицом к Томасу.
– Тебе что надо? – спросил он Томаса. Данович говорил по-английски, но язык у него заплетался. Он был приблизительно того же роста, что и Томас, с широкими массивными плечами. Одна щека у него была обезображена шрамами от удара ножом или бритвой.