Шоу в «Розовой двери» шло без перерыва. К счастью, в зале было темно, если не считать луча света, направленного на готовившуюся раздеваться девицу в черной амазонке, в котелке, сапогах и с кнутом. Тяжело опираясь на плечо Джин, Томас умудрился не слишком хромать, и они уже почти выходили из клуба, но тут один из троицы, сидевшей возле двери, заметил их. Он встал и крикнул:
– Allo! Vous-la! Les Americains! Arrêtez! Pas si vite![31]
Но они успели покинуть это злачное местечко и кое-как зашагали вперед. Мимо ехало такси, Томас остановил его. Джин еле втащила Томаса в машину, потом забралась сама, и они уже мчались в Антиб, когда человек, окликнувший их в зале, вышел на улицу и стал их искать.
В такси Томас обессиленно откинулся на спинку сиденья. Джин, кутаясь в белое пальто, забилась в угол подальше от Томаса. Он не обиделся на нее за это – ему самому был отвратителен исходивший от него запах пота, смешавшегося с запахом Дановича, крови и сырого подвала. На какое-то время он не то потерял сознание, не то задремал и открыл глаза, когда машина уже приближалась к порту Антиба. Джин плакала навзрыд в своем углу, но Томас мог сегодня уже не беспокоиться о ней. Когда они подъехали к причалу, у которого стояла «Клотильда», он засмеялся.
Его смех подействовал на Джин как удар кнута. Она тотчас перестала плакать.
– Над чем ты смеешься, Том? – спросила она.
– Я вспомнил врача в Нью-Йорке, – ответил Томас. – Он советовал мне подольше избегать резких движений и любого перенапряжения. Видел бы он меня сегодня!
С трудом, но самостоятельно выбравшись из машины, Том расплатился с таксистом и, хромая, стал подниматься по трапу следом за Джин. У него снова закружилась голова, и он чуть не свалился в воду.
– Помочь тебе дойти до каюты? – спросила Джин, когда они наконец добрались до палубы.
– Не надо, – отмахнулся он. – Иди к себе и скажи мужу, что ты вернулась. Придумай какое-нибудь объяснение.
Она наклонилась и поцеловала его в губы.
– Клянусь, больше до смерти не возьму в рот ни капли.
– Ну что ж, – сказал он, – в таком случае этот вечер все-таки не пропал даром. – И, чтобы смягчить сказанное, легонько похлопал ее по нежной, как у ребенка, щеке. Он проследил за тем, как она спустилась и пошла через кают-компанию к своей каюте. Затем с трудом спустился сам и открыл дверь в свою каюту. Горел свет – Кейт не спала. У нее перехватило дыхание, когда она увидела, что с ним произошло.
– Тсс, – предостерегающе произнес Томас.
– Что случилось? – шепотом спросила она.
– Чудо! Мне удалось не убить человека. – Он обессиленно упал на койку. – А сейчас оденься и съезди за врачом.
Томас проснулся рано, разбуженный шипением воды: Дуайер и Уэсли поливали из шланга палубу. Колено у него было плотно забинтовано, а двигая правым плечом, он каждый раз морщился от боли. Но могло быть и хуже. Врач сказал, что переломов нет, однако сильно повреждено колено и, возможно, порваны связки. Кейт уже копошилась в камбузе, готовя завтрак, и Томас лежал один, вспоминая, сколько раз просыпался он вот так от боли.
Опираясь на здоровую руку, Том слез с койки и встал на одной ноге перед маленьким зеркалом. Лицо его было изуродовано. Там, в подвале, он не почувствовал этого, но когда он бросился на Дановича, то и сам ударился лицом о цементный пол, и сейчас нос у него распух, губа вздулась, на лбу и скулах темнели глубокие ссадины. Врач промыл ему царапины спиртом, и лицо болело у него меньше, чем все остальное, тем не менее он боялся, что Инид, взглянув на него, в ужасе закричит: «Мама!»
Он стоял перед зеркалом голый – грудь и плечи были покрыты черно-синими кровоподтеками. На то, чтобы натянуть брюки, у него ушло целых пять минут, а рубашку он так и не сумел надеть. Он взял ее с собой и, прыгая на здоровой ноге, двинулся в камбуз. Кофейник уже стоял на плите, и Кейт выжимала апельсины. Как только врач сказал ей, что с Томасом не случилось ничего страшного, она немедленно успокоилась и стала прежней, деловитой и хозяйственной. Когда врач ушел, Томас, ложась спать, рассказал ей обо всем.
– Хочешь поцеловать своего красавца жениха? – спросил он, входя в камбуз.
Она улыбнулась, нежно поцеловала его и помогла надеть рубашку. Он не сказал ей, как ему до сих пор больно.
– Кто-нибудь уже знает?
– Я ничего не говорила ни Уэсли, ни Кролику, а остальные еще спят, – ответила она.
– Если спросят, я подрался с пьяным у «Ле Камео», – сказал Томас. – Это послужит наглядным уроком тем, кто решит отправиться куда-нибудь, напившись на собственной свадьбе.