Ветер Пространства, ветер полета, ветер света.
Они завершили расчеты, прогнозы и эксперименты и пришли сказать мне о том, что открылось. А я улыбнулся, ведь я уже знал все наперед, знал прежде, чем кто-нибудь выговорил хоть слово. Я все прочел по их глазам. То был не один корабль, а множество, и никому неведомо, как давно бороздят они Пространство.
А скорость их почти равна скорости света, и потому пространство для них сжимается, и каждый из них как острие иглы, нет, еще гораздо меньше. А время их растеклось по окружающей пустоте.
Они сеют время, оставляют его позади на всем своем пути. Минута их времени равна часу нашего. А быть может, больше. Не знаю. У меня никогда не было способностей к подобным расчетам.
И где бы ни проносились эти корабли в космосе, везде они говорили, звали. Но каждое их слово растягивалось на нашу неделю.
И когда нас тряхнуло на орбите в нашей коробке из стекла и металла, это они приветствовали нас, — так большие, корабли, входя в гавань, подбрасывают на кильватерной струе многочисленные лодки, что высыпали им навстречу.
Да, они пока не ведают, кто мы и что мы такое, но еще год — и мы подберем ключ к их языку, и нам станет внятен их голос, мы уже не одиноки, теперь мы знаем, что больше не одиноки.
Я знаю, за морями, за всем, что я могу увидеть или хотя бы вообразить, в дали, не доступной ни глазу, ни ветру, есть еще материки.
И еще люди.
Я знаю, нет такого мыса, который был бы концом света.
ВОСКРЕШЕННЫЕ ИЗ ПЕПЛА[8]
Я надеваю темпоральные очки, чтобы выдержать блеск этого солнца. Очки попроще, даже если их снабдить поляризованными фильтрами, не выдержат. В то мгновение, когда вспыхивает это солнце, другое, настоящее, бледнеет, становится луной и вдруг исчезает, растворяется в ослепительной белизне неба.
И чтобы смотреть на это солнце, я режу время на тонкие ломтики и существую в некоторых из них — из каждой секунды я отвожу себе едва ли две-три миллиардных доли. Я, как герой древнего фильма, мелькаю в луче этого солнца. Я есть, и меня уже нет. Последовательность кадров. Но я не отдаю себе в этом отчета. Так же, как и зрители древних кинотеатров не воспринимали по отдельности каждый кадр, .возникающий на белом экране. Я знаю, как все это действовало. Неподалеку есть — был — городской кинотеатр. Пора взяться за него и очистить зрительный зал, как я уже сделал это с другим в южной части города. Очистить. Чуть позже вы узнаете, что означает слово очистить.
Вначале небо и земля черны.
Темпоральные окна слишком узки и пропускают чересчур мало света — моя сетчатка не воспринимает его. Затем разгорается это солнце, и начинается сотворение мира,— за мгновение до его распада. Голубая точка белеет, и ночь вначале окрашивается в красные тона, пожирает мрак, разгораясь все ярче. Новое солнце бросает на город отсветы серой зари. Медленно проявляет его, делает резким и контрастным, как на древней фотобумаге, опущенной в ванночку с химическими реактивами. По эту сторону солнца контуры зданий блистают зернами света. По ту сторону — их фасады становятся плоскими, призраками скользят по поверхности реальности и исчезают, поглотив свои тени. Серость неба и стен переходит в мелово-бледный цвет, тени на земле густеют. И город, та часть города, где нахожусь я, выглядывает сквозь трещины времени во всем своем блеске.
И ничто не шелохнется. Слишком поздно. В серебряном зеркале воды дрожит свет. Затем четкие контуры, созданные рукотворным солнцем, расплываются, словно тает желатин в слишком горячем растворе проявителя. Вертикали дрожат, идут волнами, уходят сами в себя. Гигантские свечи оплывают слезами стекла и металла. Долетает дыхание этого солнца, оно раздувает дома, словно воздушные шары, срезая и комкая все, чего касается этот ветер. Из глубины моего темпорального убежища я слышу хрип и треск ореховой скорлупы. От яростного дыхания морщится земля, превращаясь в черное сверкающее море. Оно растекается и с жадностью хищника пожирает мягкие остовы зданий, бывших когда-то красой города. Иногда здание лопается чудовищным пузырем.
Затем снисходит мир и спокойствие. Мгновение равновесия. Это солнце перестало разрастаться, оно начинает сжиматься и как бы вбирать в себя белый свет, который стер линии рисунка на листке бумаги. Оно выпивает выплеснутый свет, и вновь наступают серые сумерки, в которых опять высвечивается круглое окошечко настоящего солнца, бледное окошечко или донце колодца. Тот свет испаряется, рассыпается в нити, лохмушками повисая на шипах, обнаженных ветром.
8
Пер. изд.: Klein G. Resussites de sendres: в сб. Klein G. La loi du talion.— Paris: Robert Laffont, 1976.
© перевод на русский язык, Григорьев А. М., 1990