Хьялмару показалось, что ей трудно оторвать ее от себя — над левой грудью краснели три капельки крови.
— Я люблю тебя,— произнесла она.
Он нерешительно подошел к ней, помня о судьбе Марио. Туника лежала позади нее, образуя темную бесформенную груду. На девушке осталось лишь марсианское ожерелье, да на груди и на бедре краснели шесть крохотных рубинов.
Он с нежностью уложил ее на песок и сказал, что кожа ее похожа на отполированные ветром камни, а она смотрела на него широко открытыми глазами, застывшими, как топазы. Он сказал ей, что они увидят звезды, что им суждено долгое совместное путешествие. Он ладонью охватил одну грудь, зажав губами сосок другой, а вторая рука скользнула по песку за плечом его Нессы.
Его пальцы коснулись туники. То был легкий, едва заметный контакт. Он закрыл глаза, не подозревая, что мех с невероятной осторожностью ползет по его руке. Ему казалось, что коже щекотно от голубых волос любимой.
Вдруг он закричал от сильной боли. Туника охватила его руку мощными тисками. Он откатился в сторону, туника взлетела вверх и обрушилась на него. Он выхватил кинжал и проткнул живую кожу. Но та скользила по его телу, накрывая с головой, а девушка наносила по ней яростные удары кулаками, царапала, пыталась сорвать ее, умоляла и всхлипывала. Затем она завопила.
Когда вошли люди, она уже не кричала. И едва глянула на них. Она с невероятной нежностью укрывала песком что-то такое, что они не узнали. Из-под песка торчал уголок ткани.
А из-под длинной туники, облегающей тело девушки, стекали струйки крови...
Всадник на стоногом[11]
Времена изменились — тысячи уст произносили эти слова на протяжении истории, и каждый раз это означало, что человек уже не может приспособиться к своей эпохе и сожалеет, что она не может приспособиться к нему самому. Наверно, также ворчали римские легионеры, пробираясь сквозь леса Галлии; спустя века те же слова, хотя и на других языках, произносили моряки, только теперь вместо звездного неба они смотрели на вращающуюся на оси стрелку. А тысячелетием позже, когда Империя людей охватывала уже почти всю Солнечную систему, старые пилоты точно также сожалели о беге времени и об изменившихся правилах. То, что во времена их молодости было опасным и трудным, стало простым и легким: там, где раньше царило презрение к смерти, теперь владычествовала административная рутина. И они чувствовали себя обделенными, словно у них отняли то, что придает ценность жизни, словно обессмыслили все их мужество. Они забывали о том, что собственные поступки предопределили, если не вызвали, осуждаемые ими изменения.
Но времена не меняются, не меняются и люди. Меняются фронты, на которых они сражались, как, впрочем, меняются климат, цвет небес и количество лун, а время с неизменной скоростью несет нас вперед, и человек по-прежнему может вложить в несколько мгновений все отведенное ему на жизнь мужество. И если всадники перестали быть героями эпохи, то только потому, что лошади вымерзли как вид, ибо люди сегодня с прежней элегантностью восседают на фантастических металлических чудищах, которые несут их в ночи далеких планет.
Нет, времена не меняются.
Возьмем, к примеру, Уран, время начала колонизации этой планеты и пребывания там Жерга Хазеля, чье имя знакомо по учебникам истории и первоклашкам. На склоне лет Хазель большей частью сетовал на перемены, происшедшие со времен его молодости. Он сожалел о размягченности новых поколений, он рассказывал, что в его время можно было в одиночестве годами жить на планете, не выходя из металлического куба станции и ощущая дрожь ее стен под порывами неистовых ветров, и слушать целыми днями голоса, несущиеся в пространстве со скоростью света, чтобы зацепиться за далекие антенны. Все, что говорил Хазель, истинная правда, хотя люди, что читают сегодня его мемуары и посетили Уран и Нептун, подозревают, что он преувеличил. Но их подозрения не имеют под собой оснований. Хазель действительно жил на этих враждебных планетах — несмотря на прогресс они такими остаются и до сих пор,— долгие годы в полном одиночестве собирал научные данные, следил за работой радиомаяка для проходивших линий кораблей и слушал, как ревет, обегая планету, ветер.
Однако добрая часть изменений, о которых он сожалеет, произошла по его вине.
В 2498 году Жерг Хазель, по тогдашним представлениям службы межпланетной разведки, был старым человеком. Ему стукнуло пятьдесят, борода его поседела. Он получил неплохую научную подготовку и был не глуп. Но никогда ничего не совершил, ничего не открыл, никогда не проявил никакой инициативы, равно как ни разу не спас терпящий бедствие корабль. Он вел сравнительно спокойную жизнь на правительственных звездолетах, старел, его рефлексы слабели, а знания устаревали. Пилоты должны быть молодыми, а специалисты — в курсе самых последних достижений науки. Жерг же никогда не был настоящим специалистом. Он слишком долго дышал корабельным воздухом и занимал на звездолете слишком много места. Поэтому однажды утром он оказался на тверди с достаточной силой тяжести, чтобы удержать его на себе.