«Глава третья» — это большая выписка из 17–го «Огласительного слова» Симеона Нового Богослова (с. 25–90; 99–111). Она почти целиком включена в эту «Главу» , кроме начала и конца (1,111—127) , а также нескольких мест из середины, в числе которых одно имеет особо важное значение (1, 90—99)[763]. Это как бы духовное завещание Симеона, в котором он рассказывает ученикам о пути своего духовного восхождения и полученных благодатных дарах.
Композиция «Главы четвертой» очень отличается от предшествующих. Это ряд выписок из 6–го «Огласительного слова» (11,22—30,40—71,102—134,204—258). В противоположность тому, что мы находим в предшествующих «Главах», в частности в первых двух, составитель делает значительные пропуски в тексте и не всегда следует порядку изложения (например, часто возвращается назад). Именно в «Главе четвертой» Симеон Новый Богослов говорит о своем духовном отце Симеоне Благоговейном, а не о самом себе, как предполагает отец Иоанн Мейендорф[764].
Итак, не подлежит сомнению , что упомянутые отцом Иоанном Мейендорфом «Главы» принадлежат не святому Григорию Паламе, а святому Симеону Новому Богослову и являются просто выписками из его «Огласительных слов». Но почему же они приписываются святому Григорию Паламе, во всяком случае в некоторых рукописях? Не претендуя дать полноценный ответ на этот вопрос, мы попытаемся выдвинуть кое–какие предположения.
Начнем с изучения рукописной традиции. Из пяти рукописей, входящих в состав «Глав», самой древней является Paris, gr. 1239. XV век. Она целиком посвящена трудам святого Григория Паламы. В конце всего собрания, после «Глав о молитве» (f. 305ѵ—ЗОбѵ), мы и находим эти четыре «Главы». Они отделены от предшествующих заставкой и озаглавлены Έτερα Κεφάλαια (f. 306ѵ–308ѵ). Это — последняя часть сборника. X. Омон (Н. Omont) в своем каталоге переводит это заглавие как Alia capita de eodem[765], «Другие главы того же (автора)», но это скорее комментарий, нежели перевод, потому что слов, соответствующих de eodem («того же», τοΰ άυτοΰ), в греческом тексте нет, в нем только слова ’Έτερα Κεφάλαια без указания автора. Что же касается рукописей XVI века Reg. Svec. 43 f. 168ѵ и Cromw. 2. f. 629, очевидно, они переписаны с Paris, gr. 1239, во всяком случае того же происхождения, но в них четко обозначен тот, кого считают их автором, то есть святой Григорий Палама: Έκ τών κεφαλαίων τοΰ έν άγιοις πατρός ημών Γρηγορίου, άρχιεπισκόπου Θεσσαλονίκης, τοΰ Παλαμά (Из Глав во святых отца нашего Григория, архиепископа Фессалоникийского, Паламы).
Таким образом, мы позволяем себе предполагать, что редактор рукописи Paris, gr. 1239, переписав в свой сборник творения святого Григория Паламы — он собирался их издать, — обнаружил, что в конце последней тетради остались две–три незаполненные страницы. За отсутствием соразмерных этим пустым страницам других творений Паламы он решил заполнить их компиляцией из Симеона Нового Богослова, которую легко мог «втиснуть» в данные размеры: это ведь были выписки. Отделив компиляцию заставкой и назвав ее просто «Другие главы», он оставил под сомнением имя их автора[766]. Переписывая с рукописи весь текст, переписчики Reg. Svec. 43 и Cromw. 2 не разобрались в двусмыслице и теперь уже формально приписали эти «Главы» святому Григорию Паламе. Следовательно, это скорее случайное недоразумение, нежели сознательный обман.
Такое предположение вполне допустимо[767], но тем не менее оно недостаточно. Было бы слишком большим упрощением сводить столь распространенные случаи псевдоэпиграфии к случайным недоразумениям. Остается вопрос: почему эти «Главы», составленные из «Огласительных слов» Симеона Нового Богослова, могли быть включены в сборник, целиком посвященный Паламе, и рассматриваться как ему принадлежащие? Обычно подобные случаи объясняются тем, что в подлинных писаниях автора и тех, которые ему приписываются, существует известное сходство в образе мыслей и способе их выражения, что и объясняет возможность подобного приписывания. В данном случае именно это и подтверждается, так как — мы отмечали это выше — между этими «Главами» и подлинными творениями Паламы есть сходство. Однако особый стиль и духовный аспект, отличающие их, гораздо очевиднее говорят о различии этих произведений, чем о сходстве. Так, описание личного мистического опыта у Паламы, как и почти во всей святоотеческой литературе, отсутствует, тогда как у преподобного Симеона оно всегда занимает центральное место. Но возможно, что именно в этом и коренится стремление приписать святому Григорию Паламе эти заимствованные у святого Симеона «Главы». Когда у какого–нибудь автора не находишь того, чтo хотелось бы найти, можно поддаться соблазну заполнить эти «пробелы», приписывая ему труды, говорящие об этом «искомом». Для почитателей святого Григория Паламы в его трудах не могло не быть личного свидетельства об опыте Божественного Света, богословским защитником которого он был[768].
763
Это «Огласительное слово» 17–е, также как 16–е и 6–е, в оригинальном тексте еще не изданы. Они будут опубликованы во II томе «Огласительных слов», который должен вскоре выйти в свет. Впрочем, отец Иоанн Мейендорф мог бы с ними ознакомиться в новогреческом переводе, изданном Дионисием Загорейским, в который они вошли как Проповеди (или Регес–Discours): 86 (Огл. сл. 16), 92 (Огл. сл. 17) и 81 (Огл. сл. 6).
765
766
Довольно часто мы видим, что в конце собрания сочинений одного автора прибавлены выписки из трудов другого автора, чтобы заполнить оставшиеся неиспользованные листы. Так, например, в конце «Бесед» преподобного Макария Великого, занимающих ббльшую часть сборника Atheniensis Bibl. Nat. 423. XIII в., мы обнаруживаем два писания Симеона Нового Богослова, причем второе даже не закончено: не хватило места.
767
Обычно писания святого Григория Паламы в Paris, gr. 1239 вводятся словами: τοΰ άυτοΰ («того же»). Например: τοΰ άυτοΰ Δεκαλόγος и т. п. Однако в if. ЗОЗѵ и 304 мы находим два отрывка без слов τοΰ άυτοΰ — Έτερα ευχή. Но это очень маленькие отрывки, непосредственно следующие за другими, более крупными, с тем же названием.
768
Нечто подобное можно сказать о принадлежности Симеону Новому Богослову «Правила молитвы и внимания». Именно потому, что в творениях святого Симеона отсутствуют прямые указания на «Молитву Иисусову» и психотехнические приемы, эту «пустоту» переписчик решил заполнить, приписав ему вышеупомянутый отрывок.