Постскриптум. Полковник Макдугал, о котором так много говорилось, поселился в нескольких милях к северу от нас.
На своем веку ему довелось повидать еще десятки урожаев и пожить в богатстве. От скромной лачуги пошли ван-эссеновские мельница, и лесопилка, и кожемятня. От двадцати пяти центов пошло состояние, которое равнялось нескольким миллионам долларов и досталось четырем поколениям — потомкам, собравшимся на ферме «Спринг-Хилл» поздравить старую Сапфиру с ее столетием.
Край был поистине богатый.
И было еще одно письмо, написанное уже после того, как Йорг и Эльвира начали богатеть, письмо, в котором проглядывает причудливая смесь богобоязненности и любви к мирским утехам, всю жизнь терзавших патриарха. Это довольно бессвязное сентиментальное письмо, в котором сквозит тоска по прежней веселой жизни в Мэриленде. Письмо не столь грамотное, сколь библейское по своему слогу. Оно заканчивается так:
«Передайте моей любезной престарелой матушке, что паромщик ждет у переправы — это если она еще не переправилась через реку. Если она любит ту страну, ее народ и их царя, ей нечего бояться: паром велик и устойчив, и паромщики осмотрительны.
Передайте привет тете Робинсон, и всей семье, и всем друзьям, кто помнит обо мне. Не забудьте, пожалуйста, номер 21206 — это мой лотерейный билет».
Никаких свидетельств относительно того, выиграл ли Йорг в этой лотерее, не сохранилось, известно, однако, что его «любезная престарелая матушка» пересекла-таки воды иорданские несколько недель спустя.
Ритуальный костер, разложенный уборщицей, не очистил дом ни от воспоминаний о Старике, ни от его присутствия. Как ни мыли, как ни скребли комнатку над кухней, в ней навсегда сохранился смешанный запах керосина, яблок, табака и старости. После того как он умер, в этой комнатке никто не жил — в нее стаскивали ломаную мебель, — и все же до тех самых пор, пока ключ во входной двери не был в последний раз повернут кем-то из семьи, комнатка продолжала пахнуть дедом Уиллингдоном. После его смерти прошло уже довольно много времени, и все же, когда Джонни шел вечером в конюшню, ему иногда вдруг начинало мерещиться, что Старик здесь, в саду, что он бродит между фруктовыми деревьями, и страх перед его горящими пронизывающими глазами снова охватывал мальчика. И оба — он и его брат — никогда не проходили по коридорчику, отделявшему «швейную», где они спали, от комнатки над кухней, без легкого содрогания. А проснувшись жаркой и душной летней ночью, вы ясно ощущали специфический запах, доносившийся из бывшей комнаты Старика. Когда семья наконец рассталась с домом и прежним укладом жизни, ей удалось избавиться и от призрака деда Уиллингдона — удалось всем, кроме Джонни; Старик преследовал Джонни всю жизнь — видно, так уж тому на роду было написано.
К тому времени как Старик поселился в сером доме, интерес отца Джонни с заезженных лошадей перекинулся на заброшенные фермы.
Это не было ни очередной авантюрой, в которые он время от времени пускался, чтобы прокормить растущую семью и толпы наезжающих родственников, ни тщетной попыткой сколотить небольшой капитал. Это было увлечение, не менее страстное, чем его увлечение лошадьми. Будь он оборотистым дельцом, он мог бы использовать те же деньги на покупку земель на окраинах Города, чтобы потом перепродавать их заводчикам, фабрикантам и строительным компаниям. Он же выдумал скупать фермы, запрятавшиеся в глубинке, на которые не было никакого спроса, разве что среди предприимчивых иммигрантов, которые начали просачиваться в Округ и прибирать к рукам залежные земли, оставленные вымирающими сверстниками старого Джеми. Не думаю, чтобы Джеймс Уиллингдон мог рассматривать эти фермы как объект спекуляции. Возможно, что этим он отговаривался, чтобы успокоить жену и во избежание упреков с ее стороны, но вряд ли сам он верил в это. Мотивы его были гораздо поэтичней и из области тех, которые непрестанно толкали его на путь, ведущий к экономическому краху. Тут он просто не мог совладать со своей творческой натурой, как не мог совладать с желанием выхаживать без надежды на успех порченых лошадей. Он хотел переделывать и воссоздавать. Ему, вероятно, никогда не приходилось слышать в своем мирке термин «творческий импульс», а услышав его, он только посмеялся бы. И уж конечно, никогда не заподозрил бы этого импульса в себе. За ним никогда не водилось типично американской страстишки ставить все на кон, полагаясь на свою счастливую звезду. Мечта о синей птице, манившая на протяжении шести поколений семью старого Джеми, его не воодушевляла. Предки Джеми переселились в Новый Свет из Шотландии, самого его из Новой Англии занесло в Западную Резервацию, а дети его двинулись на великолепные просторы Северо-Запада, твердо уверенные, что уж в новом-то краю их ждет несметное богатство. Нет, погоня за синей птицей никогда не увлекала отца Джонни. С него вполне хватило бы оказаться вдруг свободным от долгов. Он был, сам того не сознавая, артистом, артистом, так и не сумевшим найти свое métier[8].