И все же сейчас, сидя напротив сухопарого иезуита, он чувствовал, что жизнь снова разливается по жилам. Лицо утратило сероватый оттенок, и голубые глаза загорелись ярким огнем. Он раскурил трубку, снова наполнил вином кружки и только тогда спросил отца Дюшена, что он собирается делать дальше.
Священник вздохнул и сказал, что это, возможно, их последняя встреча. Он уезжает в Мексику. Миссия в Сандаски закрывается. Времена уже не те. Необжитых мест остается все меньше и меньше. Правительство не благоволит к иезуитским миссиям, а некоторые фанатики даже обвиняют их в том, что они являются центрами интриг и индейских заговоров.
— Но это не так, — грустно сказал священник, — индейцы относились к нам дружелюбно, потому что мы относились к ним дружелюбно.
Ну и потом переселенцы. Все они ревностные протестанты. Почти все приехали из штатов Массачусетс и Коннектикут, все пуритане и порождение Новой Англии. Иезуитов они ненавидят и относятся к ним подозрительно.
При упоминании Новой Англии Полковник недовольно хмыкнул. К уроженцам Новой Англии он питал еще меньше приязни, чем сам отец Дюшен. Торгаши, лавочники, заинтересованные лишь в том, чтобы делать деньги, ради которых готовы надувать друг друга и вообще всю страну. Не эссекская ли клика вместе со знатными новоанглийцами и при поддержке этого прохвоста Гамильтона облапошила ветеранов и спекулировала на деньги, которые предназначались в качестве награды людям, сражавшимся за то, чтобы, освободив свою страну, сделать из нее демократическую республику?
При слове «демократическая» священник улыбнулся, но промолчал. Затем он поставил свою кружку и задумчиво сказал:
— Я уезжаю в Мексику не потому, что новые поселенцы относятся ко мне враждебно, и не потому, что правительство твердо решило заставить меня убраться отсюда. Иезуиту такие вещи не страшны. Уезжаю я потому, что вокруг меня бесплодная пустыня; я подобен зерну, попавшему на каменистую почву, с которой ураганом сорвало весь земляной покров. Кто я такой, чтобы сражаться с целой нацией, с целой цивилизацией? Я представляю римско-католическую церковь. Эта новая страна для нас потеряна. Пройдет немного времени, и здесь не останется краснокожих — ни делаваров, ни виандотов, — останутся одни лишь лавочники, и бог их — это бог торгашей. Мексика — другое дело.
Полковник ничего не ответил, и немного погодя священник с улыбкой спросил его:
— Ну а как вам девственная природа? Что вы о ней скажете?
— Прекрасные края. Здесь такая свежесть и новизна.
Серые глаза священника заискрились:
— А как насчет детей природы — Хэлли Чемберса и Мэри?
— Какой еще Мэри?
— Индианки, которая сидела на полу у входа.
— Ее развратили.
— А солдаты и лейтенант?
Полковник презрительно хмыкнул:
— Солдаты есть солдаты. Они не в счет.
— А охотники? Voilà[1] дети природы!
— Ах эти? Они как будто народ неплохой.
— А между прочим, это они развратили Мэри. Таскают ее за собой повсюду. Она живет с обоими.
Полковник оставил его слова без ответа.
— Ну а владелец постоялого двора Уэйлер?
— Мне он кажется честным, здравомыслящим человеком.
— Хитрый и жадный. В вашей утопии он найдет себе место.
Полковник положил трубку.
— Вам легко издеваться.
— Нет, мой друг, все эти ваши «дети природы» слишком похожи на благородных дикарей из пьес Вольтера, который в глаза не видал ни одного краснокожего и сам дня не мог прожить без первоклассного повара и без того, чтобы его окружали цивилизованные люди.
И снова Полковник промолчал в ответ, и иезуит продолжал:
— Существует царство божье, и царство человеческое; царства человеческие ничем не отличаются друг от друга, будь они республиками или деспотиями.
Сами того не замечая, они перешли на французский язык. Теперь клевавший носом солдат мог понять их еще меньше, чем когда они говорили о боге, цивилизации и природе. По-французски Полковник говорил свободно, потому что в дни его юности в большом доме на берегу Чесапикского залива никогда не обходились без француза-иезуита. Первый Макдугал, переселившийся в колонии, был приверженцем Иакова II, и Полковника воспитали в правилах римско-католической церкви, однако с той поры он проделал немалый путь. В двадцать лет исповедовал деизм, а теперь если и верил в бога вообще, то в какого-то расплывчатого и романтического жан-жаковского бога.
От этих двух людей веяло изысканностью, словно сидели и разговаривали они не в бревенчатом блокгаузе с земляным полом, а в креслах, стоявших на паркете орехового дерева, и глиняные кружки, из которых они пили вино, были бокалами тончайшего хрусталя. Вскоре солдат захрапел в углу, поскольку он не хуже священника знал, что опасаться больше нечего и часовой на посту — это всего лишь проформа. После Битвы Поваленных Бревен угроза со стороны индейцев миновала и от былой их силы ничего не осталось.