На обратном пути с кладбища Джонни испытывал ту же грусть, что и после похорон бабушки Джейн. Со смертью деда что-то ушло из жизни, так же как со смертью бабушки Джейн ушли из нее последние отголоски восемнадцатого столетия. Пришел конец чему-то, что было дорого Джонни, только он был слишком молод, чтобы определить, чему именно пришел конец. И почему? Знал он только, что едет в пропахшем аммиаком экипаже, взятом на Томсоновском конюшенном дворе, по улицам довольно-таки унылого промышленного Города и что на душе грустно. Много лет спустя, покинув навсегда и Город и Ферму, он начал понимать старого Джеми; он уже не думал о нем как о своем деде, и в мыслях ему представлялся стойкий замечательный человек.
Старый Джеми умер, и вместе с ним умерла и его мечта — не осуществленная, как и мечта Полковника. Мечта Полковника не осуществилась потому, что она была романтична и нежизненна, ибо люди до нее еще просто не доросли. Может, в душе Полковник догадывался, что она неосуществима, потому-то и в характере его и в образе мыслей присутствовал очаровательный налет легкого скептицизма, которым грешили все мыслители его века. Старый Джеми принадлежал другому веку — романтичному, не обремененному сомнениями в непогрешимости своих идей. В его время знали только белое и черное, скромную добродетель или беспардонное мошенничество. Старый Джеми был начисто лишен скептицизма. Он был верен своей мечте и до последнего вздоха боролся за ее осуществление. Он верил, что подлинная демократия осуществима и целесообразна, что правительству не обязательно быть безнравственным и недостойным и что в новой стране, начавшей с нуля, возможно прожить, не зная жадности и жульничества, и наслаждаться жизнью одновременно богатой и простой.
Но в конце концов верх одержал коробейник. После того как старый Джеми переселился в дом своей дочери в Городе и деятельная жизнь его кончилась, он засел за газеты и книги, пытаясь уяснить себе, что же это произошло — и притом так скоро — у него на глазах, и эти часы чтения породили у него никогда не знакомое прежде озлобление. И направлено это озлобление было против коробейника, потому что вывод напрашивался сам собой: в крахе демократии была повинна Новая Англия — та самая Новая Англия, которая в свое время поговаривала о короле и беспокоилась о титулах и табели о рангах, та самая Новая Англия, которая облапошила ветеранов революции и чье духовенство превозносило с высоты своих амвонов привилегии и навек замарало свои ризы непотребной хулой по адресу Джефферсона. Он, наверное, всегда видел специфическое чванство Новой Англии, которое у него ассоциировалось с чванством коробейника, сколотившего себе богатство способами не слишком чистоплотными. Он не испытывал враждебных чувств к пуританам, поскольку сам в душе до конца своих дней оставался кальвинистом. Лучшее, что дал пуританизм, — это сильных людей и удобную зажиточную жизнь; худшее — психологию торгаша. Новая Англия, думал Джеми, породила Оукса Эймса, Джима Фиска, Олдриджа, Лоджа, Хэйла[11]. В его глазах Олдридж навсегда остался приказчиком с оптового склада, нагревшим руки на разграблении Нового Орлеана, а Лодж «злокозненным, продажным Макиавелли», пересыпавшим свои речи и статьи затасканными цитатами, — на корню засохшие цветы мертворожденной культуры. Олдридж считал, что управление страной должно находиться в руках бизнесменов и служить интересам бизнеса. Старый Джеми не дожил до того дня, когда Лодж отдал свою страну на поругание гардинговой клике. А жаль — наверное, он порадовался бы собственной прозорливости. На его взгляд, у всех этих политиков была психология мелких торгашей, жестоко грызущихся между собой за кусок хлеба с маслом. Что такое бизнесмен, позвольте вас спросить, говаривал он, обыкновенный лавочник, только во много раз увеличенный.