4
Чтобы доехать до старой постройки для прессовки хлопка, у нас ушел весь остаток дня, мы еще и часть вечера прихватили, зато домой добирались совсем недолго, поскольку на каждого приходилось по два мула и мы могли их менять, а то, что нам теперь пришлось везти, завернув в кусок подола от мундира Грамби, вовсе ничего не весило.
В Джефферсон въехали, когда почти стемнело; когда мы проезжали мимо груд кирпичей и почерневших от огня, но еще не рухнувших стен, а потом — через то, что когда-то было площадью, снова накрапывал дождь. Мы привязали мулов под кедрами, и Ринго собирался как раз отправиться на поиски дощечки, когда мы увидели, что там уже кто-то поставил дощечку — миссис Компсон, по моему разумению, а может, Дядя Бак, когда вернулся домой. Кусок проволоки у нас уже был.
За эти два месяца и холмик осел; почти что сровнялся с землей, словно сперва Бабушка не хотела быть покойником, но теперь начала с этим примиряться. Мы развернули откромсанный квадрат выцветшего, серого в пятнах сукна, достали то и прикрепили к дощечке.
— Теперь она всегда может спать спокойно, — сказал Ринго.
— Да, — сказал я. А потом мы оба расплакались. Мы стояли там под неторопливо кропящим дождем и плакали. Мы проделали большой путь и за последнюю неделю мало спали, а иногда нам было вовсе нечего есть.
— Это не он ее убил и не Эб Сноупс, — сказал Ринго. — Это мулы. Самые первые, каких мы получили ни за что ни про что.
— Да, — сказал я. — Поехали домой. По моему разумению, Лувиния о нас беспокоится.
Так что, когда мы подъехали к хижине, совсем стемнело. И тут мы увидели, что там — полный свет, точно на рождество; задолго до того, как мы подъехали, Лувиния открыла дверь и выбежала во двор, бросилась под дождем к нам и с криками и слезами принялась ощупывать меня, и мы увидели там яркое пламя и начищенную, вовсю горевшую лампу.
— Что? — говорил я. — Отец? Отец вернулся? Отец?
— И мисс Друсилла! — вопила Лувиния, она плакала, и молилась, и ощупывала меня, и вопила, и честила Ринго — все сразу. — Дома! Все кончилось! Все, кроме того, что мы сдались! А теперь и ’сподин Джон домой вернулся! — Она наконец рассказала нам, как с неделю назад вернулись Отец с Друсиллой, и Дядя Бак сказал Отцу, где мы с Ринго, и как Отец попробовал оставить Друсиллу ждать дома, но она отказалась, и как они уехали нас искать, а Дядя Бак — показывать дорогу.
Мы улеглись спать. Мы даже не могли высидеть хотя бы столько, чтоб съесть ужин, который приготовила нам Лувиния; мы с Ринго так и завалились на тюфяк, не раздеваясь, и заснули одним махом — над нами, продолжая бранить нас, склонялось лицо Лувинии, а в углу, у печки — Джоби, которому Лувиния велела встать с Бабушкиного кресла. Потом кто-то подхватил меня, и я думал, что снова дерусь с Эбом Сноупсом, только я уловил потом запах дождя в Отцовой бороде, и Отец держал меня, и мы с Ринго вцепились в Отца, а Друсилла на коленях стояла тут и обнимала нас с Ринго, и мы слышали запах дождя и в ее волосах, когда она кричала Дяде Баку, чтобы он замолчал. Рука у Отца была твердая; и я видел позади Друсиллы его лицо и все силился сказать: «Отец! Отец!», пока она обнимала нас с Ринго и нас обволакивал запах дождя, который исходил от ее волос, а Дядя Бак все кричал, и Джоби с разинутым ртом и круглыми глазами глядел на Дядю Бака.
— Да, видит бог! Не только что выследили и поймали его, но отвезли вещественное доказательство туда, где теперь-то может упокоиться Роза Миллард.
— Чего? — вопил Джоби. — Чего привезли?
— Тихо! Тихо! — говорила Друсилла. — Дело сделано, кончено. Ах, Дядя Бак.
— Доказательство и искупление! — вопил Дядя Бак. — Когда мы с Джоном и Друсиллой подъехали к старой постройке для прессовки хлопка, первое, что мы увидели, — это прибитого к стене, точно шкура енота, того подлеца и убийцу. Только правой руки недоставало. «А ежели кому охота и на нее взглянуть, — сказал я Джону Сарторису, — пусть едет прямиком в Джефферсон и поглядит на могилу Розы Миллард!» Ну, не говорил я вам, что он — это сын Джона Сарториса! А? Ну, разве не говорил?
1
Когда я вспоминаю этот день, вспоминаю о том, как бывший Отцов отряд, верхом, подтянулся и стал лицом к дому, а на земле — Отец с Друсиллой и перед ними — избирательная урна саквояжников[20], а напротив, на крыльце — женщины: тетя Луиза, миссис Хэбершем и прочие — и обе группы, и мужчины и женщины, стояли друг против друга, точно ждали сигнала горна к атаке, то, кажется, понимаю, в чем суть. Мне кажется, она в том, что члены Отцова отряда (как и все остальные солдаты южан), хотя и сдались, хотя и признали себя побежденными, все равно остались солдатами. Может, в силу старой привычки делать все как один; может, когда проживешь четыре года в том мире, в котором всем правят мужские дела и поступки, то, пусть это означает борьбу и опасность, мир этот тебе уже и не хочется оставлять; а может, суть — как раз в борьбе и опасности, ведь пацифистами становились, выдвигая любые причины на свете, кроме потребности избежать борьбы и опасности. И вот теперь Отцов отряд и все другие джефферсонские мужчины, — и тетя Луиза, и миссис Хэбершем, и все другие джефферсонские женщины — стали и впрямь врагами, так как мужчины сдались и признали, что подчиняются Соединенным Штатам, а женщины никому не сдавались.
20
«Саквояжниками» называли в Южных штатах политических деятелей-северян, прибывавших сюда в период Реконструкции и использовавших политическую деятельность в сугубо корыстных целях.