Из Санта-Барбары Джеми пешком дошел до Сан-Франциско; там он стал работать плотником. В этом новом городе постоянно не хватало плотников. Строились дома, и танцевальные заведения, и бары, и бордели, и игорные притоны, потому что новые люди прибывали каждый день по морю и посуху. Корабли, бросившие якорь в прелестной гавани, внезапно оказывались без команды. В тот момент, когда туда прибыл Джеми, чуть не пятьсот их стояло на якоре, пустых и брошенных командой в виду нового города, состоящего из дощатых или сложенных из дешевого кирпича домиков. Население Сан-Франциско составляли русские и негры, итальянцы и китайцы, американцы и шотландцы, скандинавы и индийцы, французы и немцы. Они спали в палатках и под открытым небом, на полу в барах и игорных притонах. Плотникам платили огромные деньги, иногда золотым песком, доставленным прямо со дна калифорнийских речек и с гор. Джеми заработал кое-какие деньги и хранил их с шотландской бережливостью в поясе, который никогда не снимал. А когда количество построенных домов начало опережать прирост населения и заработки стали падать, плотники подожгли город, и строительство началось сначала. Два раза город выгорал дотла и отстраивался заново. Нравы здесь были грубы, законы не писаны, и управляло этим краем одно лишь золото.
Джеми не разбогател в тех краях. Он, как и все, рыл золото в горах и промывал песок быстрых речек, но сердце у него к этому не лежало; если его сердце к чему и лежало, то лишь к обширным плодородным полям и огромным стадам, которые пасли мексиканские vaqueros[3]. И зрелище тамошней алчности и беззакония возмущало его шотландскую пресвитерианскую душу В двадцать лет он уже был благонамеренным гражданином. В двадцать лет он уже был одержим страстью к чистоте и порядку, справедливости и благополучию, добытому честным путем, и желанием заставить других смотреть на вещи так же, как смотрел он сам, хотя бы свои понятия приходилось вколачивать в них силой. Пока другие рыли золото, Джеми с двумя пистолетами за поясом проводил в жизнь законы комитетов бдительности, пресекал драки в публичных домах и игорных притонах и помогал сочинять законы, чтобы внести хоть какое-то подобие порядка во взаимоотношения людей, селящихся в не тронутых цивилизацией долинах среди высоких гор Сьерра-Невады. У него был в какой-то мере философский склад ума, только его взгляд на жизнь был куда более практичен и менее возвышен, чем старомодные аристократические воззрения Полковника. Ему было до глубины души противно смотреть на людей, готовых перегрызть друг другу горло из-за золота. Не в золоте счастье, а в созидании. Уже в двадцать лет он твердо знал, куда идет, и до самой смерти не отклонился от своей цели. На людей постарше он производил большое впечатление своей степенностью да еще огромной золотисто-рыжей бородой, помогавшей ему маскировать свою юность.
Через два года его одолела тоска по родным местам и отвращение к беспокойной, беспорядочной жизни. Захотелось обзавестись своей землей, женой и детьми. Поэтому в конце концов он распродал все свое имущество, купил лошадь и пустился в обратный путь на восток. Калифорния пришлась ему не по вкусу. Он в ней так и не освоился. Слишком она была грандиозна, и слишком грубы здесь были нравы. Возможно также, что слишком уж величественна была ее красота, а его не привлекали ни пастбища по тысяче акров, ни фруктовые сады и виноградники, которые простирались сколько хватал глаз. Ему хотелось кропотливо возделанных полей, через которые протекали бы чистые прохладные ручьи, не мутнеющие от весенних паводков. Ему хотелось фруктовый сад и образцовое молочное хозяйство, да еще с десяток хороших лошадок. Он мечтал о ферме, которая могла бы просуществовать, даже отрезанная от всего мира, и была бы маленьким мирком, самостоятельным и прежде всего независимым.
И вот как-то погожим июньским утром он выехал из Сакраменто и отправился на поиски края, о котором мечтал. Под ним была собственная лошадь, и имел он в кармане сто сорок долларов. Он был молод и здоров, его силы и энергия были неиссякаемы, и, кроме того, он был свободен — так, как мало кто бывал свободен когда-либо в прошлом, не говоря уж о будущем. Перед ним лежала огромная страна, богатая полезными ископаемыми и плодороднейшими прериями, пересеченная великими реками, обильная девственными лесами. Она сама шла ему в руки. Он мог выбирать. Где бы он ни пристал, он мог застолбить участок земли, по площади больше, чем иное королевство. День за днем ехал он, неделю за неделей, месяц за месяцем, через Неваду и Юту, где у огромного озера Солт-Лейк обосновались мормоны; затем через необозримую плодородную равнину Небраски, через богатые травами прерии Айовы и Индианы и дальше на восток. Это было спокойное чудесное путешествие. Индейцы его не тревожили. Он видел бизонов, многотысячными стадами проходивших по прериям, и стаи диких голубей, застилавшие небо. Иногда он встречал караваны фургонов, движущихся на Дальний Запад. Люди, ехавшие в них, только плечами пожимали, видя, что он возвращается из земли обетованной. Он покрыл три тысячи миль и ни разу не почувствовал соблазна остановиться, пока не достиг одного уголка в Айове, прельстившего его своими невысокими, поросшими лесом горами и реками. Здесь он задержался на три дня, поездил во все концы по индейским тропам и по руслам пересохших речек, но в конце концов решил, что это не совсем то, что он ищет, и поехал дальше через равнины южной части Индианы и Иллинойса и, наконец, как-то в конце октября под вечер добрался до Города, расположенного посреди улыбающихся плодородных земель, уже очищенных от леса, — там, где раньше дуб и клен стояли так густо, что летом солнечные лучи не могли пробиться сквозь их листву, расстилались поля, уставленные копнами сжатой кукурузы. У него оставалось еще несколько долларов, и один из них он потратил на ужин и постель в гостинице, называвшейся «Пансион Уэйлера». Гостиница находилась в кирпичном здании вблизи небольшой, обсаженной деревьями площади, где стояли весы для сена; владелец — дородный пожилой человек — говорил со швейцарским акцентом. Ужин был превосходный и постель мягкая и достаточно большая, чтобы вытянуться в ней во весь свой богатырский рост.