Но маленькому мальчику ничто не кажется смешным, что же касается малолетнего романтика девятнадцатого столетия, вроде Джонни, который всю свою жизнь видел в актерах — даже самых бездарных — лишь блеск и очарование, то пусть бы все товарные поезда Америки проследовали с кряхтением по склону горы, пока «трагик» душит свою партнершу, — ему вряд ли показалось бы это смешно.
Но, увы, в семье старого Джеми и Джонниной матери жило смутное кальвинистское недоверие к подмосткам и всему к ним относящемуся. Правда, они ходили в театр, но чувствовали себя там не в своей тарелке и с легкой подозрительностью относились ко всем, начиная с примадонны и кончая билетером. Богемный дух в их семье отсутствовал совершенно. Актеры вели кочевой образ жизни и, следовательно, доверия не внушали. Да и то сказать, среди людей, из года в год выступавших на сцене под грохот проносившихся мимо товарняков, многие давали повод считать, что недоверие это вполне оправданно. Им не хватало осмотрительности — скрывать свои интрижки и грешки в таком маленьком городе они просто не умели. Начиная с середины лета насчет актеров, игравших в казино, начинали циркулировать сплетни. Актер на характерных ролях пил горькую. «Первый любовник» и «злодейка» жили в грехе. Обычно через восемь-девять месяцев после того, как закрывалось казино и листья облетали с деревьев парка, несколько ушибленных театром девиц — из тех, что жили «по ту сторону» железнодорожного полотна, — производили на свет младенцев от кого-нибудь из членов труппы, а раз как-то пострадала даже весьма почтенная семья, проживавшая на Элм-стрит, когда мать семейства — женщина не первой молодости — влюбилась в актера и сбежала с ним.
Вследствие отрицательного отношения семьи к актерам Джонни испытывал к ним повышенный интерес, поэтому, если ему попадались на улице члены труппы, он, сам того не желая, увязывался за ними, держась на почтительном расстоянии, и тащился иногда по нескольку кварталов, а иногда даже поджидал их под дверью магазина. Он не знал, чего, собственно, ждет от них — возможно, внезапного появления рогов, копыт и хвоста. Вполне возможно, что такой интерес был продуктом беспокойства, заложенного в его натуре, и страстного желания увидеть то, что лежит за пределами Города. Актеры путешествовали. Они не сидели на одном месте. Они побывали всюду. Они посмотрели мир.
С раннего детства актеры приводили Джонни в восторг, и это чувство к ним он пронес через всю жизнь. Гораздо позже он понял, чем они так пленяют его, понял, что ни в какой другой профессии нет людей, которым в той же мере свойственны были все человеческие пороки и добродетели, людей таких щедрых, таких нелепых и таких милых. Комедианты убогих безвестных трупп, выступавших в казино под грохот товарных поездов, мало чем отличались от прославленных звезд. Все они были гениальны и немного тщеславны, добродушны и беспечны, эгоистичны и чудаковаты, и, хотя большинство из них было начисто лишено всякого дарования, театр был их домом, ради которого они пожертвовали материальным благополучием, положением в обществе и удобной упорядоченной жизнью. Идеал достаточно высокий, но не слишком понятный в мире, где успех или поражение, а зачастую и сама жизнь, сводились к строгому соблюдению внешних приличий и измерялись долларами и центами. И тем не менее эти актеры были способны подарить флегматичным зрителям что-то, чего так им не хватало, — приподнятость, интерес к жизни, веселость и романтику — все то, что полностью отсутствовало в украшенных башенками домах на Мэйпл-авеню и Элм-стрит.
За столиками в Парке при казино всегда сидело много народа; рассаживались целыми семьями, иногда играли в карты, и игра на свежем воздухе затягивалась до глубокой ночи. На большинстве столов стояли пивные кружки, однако семейство Уиллингдонов ничего подобного себе не позволяло, поскольку мать Джонни была дочерью первого на весь Округ сторонника сухого закона. После наступления темноты в карты играли при свете дуговых ламп. Атмосфера была непринужденная, все знали друг друга. Было во всем этом что-то немецкое и «gemütlich»[4].
В том же Парке при казино происходили обычно и ставшие традиционными грандиозные фестивали, известные под названием «семейный сбор». Мне кажется, что обычаю этому положили начало люди, переселившиеся из-за Аппалачей, — как бы то ни было, потомки пионеров, прибывших из-за этих гор столетие тому назад, обязательно собирались вместе каждые несколько лет. Они собирались со всех уголков Округа и штата, а иногда даже ради таких вот родственных встреч с Дальнего Запада приезжали в полном составе процветшие там семьи. Торжества начинались с раннего утра и продолжались далеко за полночь; при этом поглощалось невероятное количество пирожков и тортов, жареных индеек и мороженого, а потом в газетах Города появлялся длинный отчет, в котором приводились произнесенные речи, пропетые песни, зачитанные мемуары, а также полный список всех присутствовавших. В песнях, которые распевались на празднике, прорывалось порой что-то бесшабашное и удивительно красивое. Иногда какая-нибудь древняя старушка поднималась со своего места и пела надтреснутым голосом одну за другой все старые английские песни, давным-давно завезенные из-за гор.