— Как не зло-с?… я сам знаю, что зло большое, но должен доложить вам, что в последнее время батюшка вовсе не занимался хозяйством и распоряжался в имении дворовый человек.
— Теперь же, по крайней мере, почтеннейший, вы сами займетесь?
— Надеюсь, Елизавета Парфеновна, по этому поводу-с и оставил службу.
— И прекрасно!
— Все усилия употребим, лишь бы благословил то есть бог.
— Молитесь ему почаще, Петр Авдеич; он и подругу пошлет вам добрую.
— Я не прочь.
— И хорошенькую, — прибавила вдова.
— И от этого не прочь.
— И разумную.
— А без разума на что же она? помилуйте-с.
— То-то я и говорю, что пошлет и разумную; разумеется, очень богатых невест у нас в околотке не отыщется, разве соседка моя, — прибавила с ироническою улыбкою Елизавета Парфеньевна.
— Соседка, какая соседка? не слыхал.
— Я говорю, — продолжала вдова тем же насмешливым тоном, — про графиню Наталью Александровну Белорецкую.
— Девица разве?
— Нет, не девица, а вдова, впрочем, не старая, лет ей двадцать четыре, и красавица, говорят… была выдана за старого знатного человека; он умер месяца три назад в Петербурге, а жене оставил тысяч десять душ да домов несколько. Так вот, Петр Авдеич, подцепить бы вам такую невесту недурно.
— Вы смеяться изволите, Елизавета Парфеновна?
— Почему же?
— Не нашего поля ягода, не по нас зверек; отыщутся и кроме нас на него охотники; а уж мы похлопочем около себя, вернее будет-с, Елизавета Парфеновна; и за приданым большим не погонимся, была бы только, как вы изволили сказать, хорошенькая, добрая-с да умная, а главное притом не хворая.
— Согласна, совершенно согласна с вами, дорогой мой. Эта статья чуть ли не самая важная, — перебила с жаром вдова, — в хворой жене счастья не ищите, и сама измучится, и мужа истиранит. А правду, надобно сказать, Петр Авдеич, много ли то у нас по всей губернии найдется здоровых девиц, — с фонарем поискать, не сыщешь; а всему причиною воспитание, присмотр гувернантки, которой взять бы деньги, а там и провались сквозь землю. Много ли то матерей, пекущихся о дочках, да так, чтобы дочка не легла без материнского присмотра в постель, да не напилась в жар. Много ли, спрашиваю? оттого-то девицы у нас не на что взглянуть, с лица желты, а фигура-то, Петр Авдеич, только и есть, что наватят все под горло; а выйдет замуж, глядь, ничего и нет.
— Справедливо, Елизавета Парфеньевна-с.
— Как, батюшка, не справедливо, мне ли не знать? ведь мать сама, сама вскормила дочь, слава богу, не другим прочим чета. Нет, Петр Авдеич, в чем другом, а в этом пред богом отвечать не буду, пусть и люди судят… до пятнадцатого года, могу сказать, с глаз моих не спускала; пойдет ли гулять, бывало, воротится домой: «Покажи-ка ножки», — говорю. «Да нет, маменька». — «Не нет, сударыня, покажи», и, усадивши на стул, сама разую; мокры ножки — натру вином, согрею да надену шерстяные карпеточки[86], и здоровехонька… Вот что называется ухаживать за девицами, а не то чтобы мамзель какая — парле франсе да бонжур, и больше ничего.
— Справедливо рассуждать изволите, Елизавета Парфеньевна, — повторил штаб-ротмистр, — сущая и совершенная правда-с; пятнадцать лет — для девицы важная вещь-с.
— Как же не важная; да еще и какая важная, Петр Авдеич; а вот и Полинька, — воскликнула вдова, приподнимаясь с дивана. Улыбаясь и краснея, вошла в гостиную Пелагея Власьевна, улыбаясь и краснея, присела она Петру Авдеевичу и, жеманно подобрав голубенькое платье свое, поместилась рядом с матерью на березовом диване.
Гость, не нашедши, вероятно, в памяти ничего приличного к приветствию, ограничился ловким поклоном и, отодвинув кресло свое несколько далее от дам, уселся на него, не вымолвив ни одного слова.
Мать первая возобновила разговор; она обратилась к дочери.
— Видишь ли, Полинька, что Петр Авдеич не совершенно позабыл нас и приехал.
Пелагея Власьевна опустила глазки и кашлянула в платок вместо ответа.
— Я говорила тебе, что приедет.
— Да, маменька, — прошептала дочь.
— Вот видишь: мать никогда не обманет; в другой раз надобно верить, когда мать говорит.
— Я давно бы за счастие почел, — перебил, вставая с своего места, Петр Авдеевич, — но… полагал… обеспокою…
— Вы, вы, Петр Авдеич? — спросила мать.
— Право, в этом только и заключал сомнение, Елизавета Парфеньевна; думал также, что удержит вас Тихон Парфеньич, и все этакое думал.
— Знайте же, почтеннейший соседушка, что с сегодняшнего дня мы безвыездно будем дома и станем ожидать вас с утра до вечера, — прибавила, приветливо улыбаясь и вставая, Елизавета Парфеньевна, — а теперь не взыщите, Петр Авдеич, в деревне с короткими не церемонятся, а ведь вы короткий знакомый наш, не правда ли? и потому оставляю вас скучать с Полинькою, а сама отправляюсь по хозяйству… Полинька, надеюсь, что ты, мой друг, сумеешь занять гостя, не то он, пожалуй, никогда больше не приедет к нам. — Выговорив последнюю фразу со всевозможными ужимками, вдова вышла вон, оставив Петра Авдеевича и Пелагею Власьевну в самом неловком положении. В продолжение нескольких минут оба они не знали, что им делать друг с другом и с чего начать разговор, который поддерживала одна Елизавета Парфеньевна. Штаб-ротмистр, поглядывая на Пелагею Власьевну, переставлял ноги свои и тянул книзу ус; в свою же очередь Пелагея Власьевна, приподнимая глаза на Петра Авдеевича, тотчас же опускала их и кашляла для приличия… Но оба понимали очень хорошо, что подобное препровождение времени должно же было кончиться наконец чем-нибудь, и потому в одно и то же время оба заговорили.
— Вы не можете… — начала было Пелагея Власьевна, но, услышав голос Петра Авдеевича, замолчала, замолчал и тот; потом они взгянули с недоумением друг на друга, и уже Пелагея Власьевна решилась первая сделать вопрос.
— Вы, кажется, хотели сказать что-то, Петр Авдеич?
— И вы тоже, Пелагея Власьевна, — отвечал штаб-ротмистр.
— О нет, я уж не помню.
— Какая дурная память, Пелагея Власьевна.
— О нет, — повторила девушка, — но мне хотелось знать, что хотели вы сказать, Петр Авдеич.
— Я, Пелагея Власьевна?
— Вы, Петр Авдеич.
— Я хотел сказать, Пелагея Власьевна, что все эти дни мне было очень скучно.
— А мне? — проговорила, вздыхая, девушка
— Как, и вам тоже?
— О да, Петр Авдеич!
— Почему, скажите, сделайте одолжение.
— Сама, право, не знаю, но очень скучно; уж маменька за это бранила меня.
— Маменька ваша очень добрая, кажется, Пелагея Власьевна.
— Как ангел добра.
— За что же она бранила?
— За то, что я ужасно скучала и даже плакала.
— Вот еще как, — заметил штаб-ротмистр.
— Это глупость, я и сама знаю, Петр Авдеич; но мне так показалась несносна деревня после города: в городе было так весело.
— Это справедливо, что деревня скучна после города.
— Не правда ли, Петр Авдеич?
— Совершенно, но плакать, кажется, я бы не стал.
— Вы дело другое, вы мужчина, вы счастливы, Петр Авдеич!
— Почему же вы это думаете?
— Потому что мужчины все обыкновенно бывают счастливы, их ничто не тревожит… они не способны так чувствовать, как девица.
— Вот уж это несправедливо замечать изволите, Пелагея Власьевна, мужчины также чувствительны бывают.
— Не думаю, чтобы так…
— И сравнения нет, можно сказать больше, доказать могу.
— Я любопытна слышать.
— Да вот, например, у нас в бригаде один офицер влюбился в такую, что пляшет на канате с шестом, и поверите ли, чуть не посадил себе пулю в лоб; так вот как мужчины любят, Пелагея Власьевна…