Когда перед глазами штаб-ротмистра стали показываться, одно за одним, здания графининой усадьбы, он невольно вспомнил слова Тихона Парфеньевича.
«Куда принесла меня нелегкая? — подумал Петр Авдеевич. — За каким прахом? Уж не вернуться ли, полно? Нет, поздно, вот и дом, какой дом? не дом, а дворец! и конца ему нет! ей-богу, вернусь».
— Петр Авдеевич! — крикнул в это время кто-то, но таким голосом, от которого у Петра Авдеевича занялось дыхание. — Петр Авдеевич! — повторил тот же голос, но несколько далее.
— Графиня! — воскликнул штаб-ротмистр, оглядываясь и сбрасывая с себя шинель. — Как! в санках, одиночкой и одни с кучером?
— А вас это удивляет, сосед?
— Глазам не верю, ваше сиятельство.
— Не верите, так наденьте шинель и прошу пересесть ко мне, в сани; вы умеете править?
— Лучше всякого кучера, ваше сиятельство.
— Очень рада, пожалуйте поскорее.
С проворством юноши перескочил штаб-ротмистр из своих пошевней[110] в санки графини, принял вожжи из рук кучера, которого графиня отослала домой, и приготовился везти ее хотя на край света.
— Поедем в лес, вы не боитесь? — сказала Наталья Александровна, обращаясь к Петру Авдеевичу.
— Жаль мне, ваше сиятельство, что в лесах-то наших бояться нечего, а то я доказал бы вам, — отвечал штаб-ротмистр, ударяя вожжами темно-серого бегуна.
Гордое животное, не привыкшее к подобному обращению, взвилось было на дыбы, фыркнуло и, закусив удила, помчалось стрелою по гладко укатанной дороге; но Петр Авдеевич знаком был с этим делом и, подобрав вожжи, неожиданно передернул их и поставил коня по-своему, то есть поставил его на рысь по версте на минуту и пятьдесят шесть секунд.
— По вашему сиятельству и лошадь, — заметил он, как бы говоря сам с собою.
— Не правда ли, что не дурна? — отвечала графиня, прикрывая личико свое черным соболем муфты.
— Не не дурна, а призовый должен быть!
— Как это призовый?
— То есть, ваше сиятельство, конь этот должен был брать призы, деньги то есть.
— Этого я, право, не знаю; кажется, иногда муж мой посылал лошадей куда-то.
— Верно, так, быть не может иначе, ваше сиятельство; кому же и брать, как не такому! Взгляните на грудь, на мышцы, на мах, а круп-то, круп — печь печью.
— Вы страстны к лошадям, сосед?
— Умер бы с ними, ваше сиятельство!
— А есть у вас хорошие лошади?
— У меня? Да откуда они будут у меня? Разве продать жиду именьишко да купить одну, и то купишь ли, полно?
— Хотите, я продам вам?
— Что это, ваше сиятельство?
— Лошадь, — отвечала графиня.
— Какую лошадь?
— Точно такую, как эта.
— А Костюково мое возьмете себе?
— Какой вздор!
— Как вздор? да чем же я заплачу?
— Я подожду, сколько хотите, — сказала графиня смеясь.
— Нет, уж извините, таких дел отродясь не делал, да и умру, надеюсь, не сделаю.
— Вы поступаете со мною не так, как добрый сосед, и не дружески, Петр Авдеевич.
— А вы, ваше сиятельство, и сам не знаю за что, обижаете меня.
— Чем это?
— Об этом после, ваше сиятельство, — сказал затронутый за живое штаб-ротмистр.
— Я хочу теперь, сию минуту!
— Вот лес, графиня, и две дороги, куда прикажете?
— Мне все равно, а все-таки прошу сказать, чем я обидела вас?
— Вы сами знаете, ваше сиятельство! За что бы, кажется, обижать меня? Я ведь, ваше сиятельство, от души то есть предложил вам мою бедную хату, ваше сиятельство, не из видов каких-нибудь, и умер бы, ваше сиятельство, с радостию за вас, а за смерть заплатить нельзя…
Последние слова произнес Петр Авдеевич так нетвердо, так несвязно и так как-то грустно, что графиня, выслушав их, схватила его за руки и крепко пожала их…
Думая, что надо остановиться, штаб-ротмистр осадил коня и посмотрел на графиню… Он перепугался: глаза графини казались ему страшны.
— Не сказал ли я чего глупого, ваше сиятельство? — робко проговорил штаб-ротмистр.
— Не вы, а я сказала глупость и виновата пред вами, — воскликнула графиня, — но успокойте меня, Петр Авдеевич, и скажите, что вы забудете ее со временем.
— Эх, ваше сиятельство, охота же вам, право, говорить так со мною! Велика важность! Ну, сказали так сказали, и сказали бы больше подобному мне, ничего…
— Петр Авдеевич, вы не добры!
— Куда ехать, ваше сиятельство?
— Домой! — отвечала графиня и всю дорогу молчала.
Подъехав к великолепному дворцу своему, графиня не вышла из саней, пока выбежавший слуга не принял вожжей из рук штаб-ротмистра, тогда только с легкостию сильфиды[111] выпрыгнула она на землю и в сопровождении Петра Авдеевича вошла в светлую и обширную прихожую, отделявшую подъезд от главной лестницы.
— Ежели вам угодно прежде всего познакомиться с комнатами, для вас приготовленными, Петр Авдеевич, — сказала графиня, обращаясь к штаб-ротмистру, — то я провожу вас в них сама…
— Для меня приготовленными? — повторил изумленный костюковский помещик.
— Надеюсь, что вы для меня сделали бы то же.
— Но вы и я, графиня?
— Не все равно, Петр Авдеевич только потому, что я добрее вас.
— В ум не взберу, ваше сиятельство!
— Вам угодно, чтобы я объяснилась?
— Смею умолять об этом, ваше сиятельство, — сказал штаб-ротмистр, все еще не понимая графиню.
— Извольте; предлагая вам купить у меня лошадь, я нимало не думала о средствах ваших, Петр Авдеевич, и действовала, собственно, по желанию сделать себе удовольствие; но вы приняли иначе предложение мое, и я поспешила сознаться в вине и просила прощения. Что же сделали вы, я вас спрашиваю?
— Что же сделал я, ваше сиятельство? разве я сделал что-нибудь?
— Еще бы! наговорить мне кучу неприятностей, наморщить лоб и не простить!..
— Графиня! — проговорил Петр Авдеевич жалобным голосом.
— Что графиня? ну, что вы придумали к своему оправданию?
— Где же мне? и не докладывал ли я вашему сиятельству, что милости ваши лишили меня последнего умишка; придумайте уж вы что-нибудь.
— Согласна, но с условием.
— Все выполню, все, графиня!
— Честное и благородное слово, Петр Авдеевич?
— Мало слова, клятву даю.
— Прекрасно, — сказала графиня, улыбаясь, — Петр Авдеевич! лошадь, на которой мы с вами ездили сегодня, я не продам никому и никогда.
— И прекрасно сделаете, ваше сиятельство!
— Петр Авдеевич! — повторила графиня с комическою важностию. — Лошадь эту я дарю вам; теперь посмотрим, осмелитесь ли вы не принять ее в знак дружбы моей.
— Графиня, графиня! — проговорил штаб-ротмистр, всплеснув руками.
— Поцелуйте эту руку, и ни слова больше. Я проголодалась, и обед ожидает нас.
Петр Авдеевич, у которого на глазах невольно навернулись слезы, с жаром поцеловал протянутую ему ручку и не последовал за графинею, а вошел в свои комнаты, дверь которых указала ему утешенная, как дитя, Наталья Александровна. Кто найдет неестественным характер графини Белорецкой, кому покажется несбыточным описанный мною образ действий ее, тот, конечно, не встречался во всю жизнь свою с теми существами, которых в провинции называют «большими барынями», а в большом свете «grandesdames»; привилегированные существа эти не должны и не могут быть сравниваемы с теми женщинами, о рождении которых не говорит седьмая часть мира, юность которых не нежит и не лелеет все высшее общество и брак которых не считается эпохой. Огражденные от всех лишений, от всего того, что возрождает зависть и злобу, создания эти не могут не иметь благородных чувств и доброго сердца; добро для них забава, щедрость — привычка, а твердая, непоколебимая воля — неотъемлемое, неоспоримое право!
111