— Немцы приказали, чтобы все коммунисты явились к коменданту.
— А я не желаю являться. Для меня комендант — не власть. Моя власть — советская, — сказала Маша.
— Заставят.
— Разве есть такой человек в Шемякине, который выдал бы меня? — спросила Маша.
— Да я такому из последних сил моих глаза вот эти руками вырву! — сказала Васса Тимофеевна.
— Не беспокойтесь, Васса Тимофеевна, такого человека нет в Шемякине, — промолвила Маша, не спуская глаз с Яшки.
Он молчал, не поднимая головы, и лишь сильно дымил сигареткой.
«Вот сейчас все решится, — думала Маша, глядя на Яшку. — Если у него есть в душе хоть одна искорка совести, она вспыхнет и зажжет душу чистым огнем своим…»
Но Яшка молчал и дымил сигареткой, глядя в пол.
— А мы свадьбу сегодня сыграем. Сейчас! — вдруг сказал он и с пьяной усмешкой посмотрел на Машу.
— Как… сейчас? — испуганно спросила Маша.
— А так, сейчас, — повторил Яшка с упорством и, видимо, наслаждаясь своей властью над Машей. — Тогда я не скажу, что ты коммунистка.
Он выплюнул окурок себе под ноги и уставился на Машу тупыми, беспощадными глазами.
— Ты что же… насильничать хочешь? — приподнявшись на локте, сказала Васса Тимофеевна. — Опомнись, Яшка! — она дышала шумно, часто хватая воздух сухими губами. — Люди проклянут тебя навеки! И все одно — не сносить тебе головы…
— Не каркай, ворона! — раздраженно пробурчал Яшка и, повернувшись к Маше, спросил: — Чего же ты молчишь?
У Маши было желание броситься на него и задушить, и она даже сделала к нему шаг, и Яшка, словно почуяв опасность, отодвинулся к двери. «Нет, нельзя… Все погублю… И люди из-за меня пострадают… Пусть уж лучше я одна приму на себя всю тяжкую ношу», — решила Маша и тихо сказала:
— Хорошо. Я согласна.
— Вот так бы давно, — удовлетворенно проговорил Яшка и, усмехнувшись, стал закуривать новую сигаретку.
— Ну, иди, доставай вина. Без вина какая же свадьба! — сказала Таня, с ненавистью глядя на Яшку. — Закуска у нас найдется, — добавила она, многозначительно посмотрев на Машу.
И Маша поняла, что Таня наметила какой-то план спасения. Таня хотела, чтобы Яшка ушел хотя бы на короткое время. Но Яшка, хитро усмехаясь, сказал:
— Мне нельзя уходить. Невеста скучать будет. А ты иди, доставай вина.
— Куда итти-то? Ночь. Все люди спят… И не приказано по ночам ходить, — сказала Таня.
— Ну, видно, приходится мне итти, — сказал Яшка. — Готовь закуску.
Он ушел. С минуту Маша и Таня сидели в оцепенении.
— Бежи, Маша! — шепнула Таня.
— Обе уходите, обе, — хрипло проговорила Васса Тимофеевна. — А мне нож дайте вострый…
Маша в нерешительности постояла и, торопливо обняв Таню, потом Вассу Тимофеевну, еле сдерживая слезы, бросилась в сени.
С минуту стояла такая тишина, что Таня услышала, как стучит червь-древоточец, прокладывая себе ходы в столетнем бревне. В этой избе жили прадед и дед Вассы Тимофеевны, ее мать и отец. Бревна для новой избы, в которой предстояло жить Тане, лежали возле тына, и на этих бревнах сидел Яшка, подстерегая Машу.
Она выбежала из дому, на бегу повязывая платок, и вдруг увидела Яшку.
— Куда же ты, невестушка? — сказал он, медленно подходя к ней, и вдруг, размахнувшись, ударил ее кулаком в лицо…
Маша очнулась от страшного грохота. В избе зазвенели лопнувшие стекла. Она увидела над собой бледное лицо Тани, залитое слезами. Таня смачивала ее голову холодной водой.
— Что это? Бомбят? — сказала Маша, с усилием открывая затекшие глаза, и только теперь вспомнила, где она и что с ней произошло.
— Голубушка ты моя, Машенька… Как же он тебя изуродовал… зверь окаянный, — с плачем проговорила Таня.
Маша встала с постели, но голова ее закружилась, и она бессильно опустилась на скамью у разбитого окна. Она увидела черное облако дыма, стоявшее над соснами, и поняла, что Тимофей сделал свое дело.
Грохот взрывов не прекращался. По улице метались немецкие солдаты и выгоняли людей из домов.
Два немца ворвались в дом и закричали:
— Вон! Вон! Schnell! Schnell![2]
Они вытолкали Машу и Таню в сени.
— Нужно взять Вассу Тимофеевну, — сказала Маша.
Но старуха крикнула:
— Не пойду я никуда со своей хаты! Нож мне дайте!
— Schnell! Schnell! — кричали солдаты, подталкивая девушек прикладами.
— Дайте хоть хлеба кусок отрезать матери больной, — сказала Таня и возвратилась в дом.
Она вышла минуты через три, вытирая слезы.
Всех жителей выгнали за деревню, в овраг, и окружили его солдатами. Овраг был небольшой, но глубокий, с обрывистыми откосами. Здесь шемякинцы брали глину для печей. По дну оврага в зарослях ольхи и черемухи бежал ручеек, пробиваясь из недр земли живым, кипучим ключом. В обрывистых откосах чернели норки земляных ласточек. Они уже улетели на юг, чтобы весной опять поселиться в этих гнездах.