Он решил отдохнуть на Анс-на-Гале. Дело было не в том, что он испугался одного или двух кораблей какой-нибудь страны, а в том, что в этой бухте он находился в невыгодном положении, если бы захотел дать бой или если бы в этом возникла необходимость.
Поэтому-то он старался не терять из виду передвижения «Быка» и «Святого Лорана». С этой целью он поставил на наблюдательный пост матроса, прозванного Арраш-Персилем[4] за то, что тот был бурлаком и тянул плоскодонные корабли по Луаре до того, как стал моряком. В то время как Арраш-Персиль наблюдал за морем, Ля Шапелль накачивался ромом, опрокидывая стакан за стаканом.
Солнце закатилось за вершины холма, возвышающегося над бухтой, и жара, как по волшебству, сразу же спала. В этот момент Арраш-Персиль подошел к капитану с сообщением:
— Они скоро дождутся ветра, капитан. Видите, они стараются маневрировать так, чтобы им дул попутный ветер, и скоро будут здесь. А самый хилый из них плетется сзади.
Ля Шапелль ничего не ответил. Осушив последний стаканчик рома, он встал и принялся натягивать себе на голову колпак из синего сукна, похожий на ночной, но слишком большой, вроде тех красных колпаков, которые носили бретонские моряки.
Он не спеша натянул свою кожаную куртку в жирных и красных пятнах, подтянул такие же грязные штаны из грубой ткани, едва доходившие ему до бедер. Затем размеренным шагом направился в рулевую рубку. Там он отдал приказ поднять якорь, паруса, чтобы встать на ветер, и велел кормчему отчалить.
Он понял, что на всякий случай надо было выйти из бухты, чтобы «Принц Генрих IV» с сорока шестью пушками на борту мог свободно перемещаться вокруг врага, а при необходимости обратиться в бегство.
Вскоре ветер надул паруса фрегата, который величественно вышел в открытое море. Однако, не желая, чтобы у французов создалось впечатление, что он пытается скрыться, он быстро убрал паруса и стал ждать.
Через какое-то время можно было уже прочесть на носовой части идущего впереди парусника его название «Святой Лоран». Ля Шапелль медленно набил трубку и с любопытством стал ждать последующих событий.
Ему не пришлось долго испытывать своего терпения: «Святой Лоран» уже находился почти на расстоянии пушечного выстрела, и можно было разглядеть членов экипажа, стоящих на палубе.
Ля Шапелль увидел, как на мачте был поднят флаг с геральдической лилией[5].
Он вынул изо рта трубку и сказал Арраш-Персилю, стоявшему поблизости и тоже не терявшему из виду ни единого маневра соперника:
— Не могу понять, какую ошибку совершил этот французский корабль…
В этот самый момент «Святой Лоран» сделал холостой выстрел из пушки.
— Впрочем, не так уж глупо, — сказал Ля Шапелль. — Это говорит о том, что мы имеем дело с осторожным человеком. Поднимите на мачту наш флаг с геральдической лилией, Арраш-Персиль, если вы, конечно, найдете его, ибо он мог куда-нибудь запропаститься за то время, что мы не пользуемся им.
Затем он позвал старшего канонира, которому приказал тоже выстрелить из пушки.
Не меняя позы, Ля Шапелль услышал взрыв и увидел, как железная опора пушки повернулась на оси.
— Очень хорошо! — сказал он. — Больше ничего не делать, пока он не приблизится.
«Принц Генрих IV» стоял против ветра, и для «Святого Лорана» не составляло никакого труда подойти к нему. Но он не сделал этого. Шамсеней прервал маневр, когда убедился, что он мог быть услышан флибустьерами. Он схватил рупор и прокричал:
— Корабль Его Величества «Святой Лоран», капитан Шамсеней!
Ля Шапелль ответил таким же тоном:
— Фрегат «Принц Генрих IV», капитан Ля Шапелль с острова Сен-Кристоф.
Название острова Сен-Кристоф сказало Шамсенею больше, чем длинная речь. Он сразу же понял, что Байярдель не ошибся, и что его не обманули: он действительно имел дело с кораблем флибустьеров. С видом заговорщика он взглянул на стоявших рядом Жильбера Дотремона, Ложона и Ля Шикотта, потом поднес рупор ко рту и громко сказал:
— Капитан Ля Шапелль, у меня к вам дело. Мне дано поручение, касающееся вас. Не могли бы вы подняться на борт моего корабля?
Ля Шапелль, старый морской разбойник, был совсем неглуп и неплохо знал свое дело на палубе судна. У него создалось впечатление, что дело, которое касалось его, было весьма темным. Кроме того, он уловил в голосе Шамсенея угрожающую нотку.