— Если бы все, чьей смерти мы просим, помирали, улицы были бы завалены телами, — заметил Бовуар.
— Non, — возразил Желина. — Мы можем желать кому-то смерти, но для верующего человека сидеть в церкви, перед лицом Господа, и молиться, чтобы кто-то умер? Не любимый, близкий, страдающий от боли, смертельного недуга, чьи страдания мы хотели бы прекратить, но здоровый человек, который мог бы жить и должен жить, может быть, еще лет сорок? Это не молитва, это что-то совершенно иное. Подобная ненависть подавляет мораль, этику, убеждения. Такая ненависть гнездится в душе и разрушает её.
Гамаш слушал Желину и задавался вопросом — насколько тот сам верующий.
— Итак, вы полагаете, что мэр Флоран религиозный фанатик, а Бог — его сообщник? — спросил Бовуар.
— В ваших устах это звучит глупо, — ответил Желина с грустной улыбкой и покачал головой. — Он может быть верующим, но я думаю, если он убил ЛеДюка, то двигала им ненависть, а не любовь к Богу. Меня учили, что не нужно недооценивать ненависть. Об руку с ненавистью ходит безумие.
— Пришло заключение судмедэксперта, — сообщил Бовуар, тыча в экран своего планшета.
Какое облегчение — расследовать убийство там, где имеется высокоскоростной интернет. Отчёт судмедэкспертизы появился на всех экранах одновременно — ещё одно утешение, потому что теперь они будут иметь дело с фактами, а не с домыслами.
— Извлеченная из стены пуля та самая, что убила жертву. Она из револьвера, обнаруженного на месте преступления. МаДермот 45 калибра. Здесь никаких сюрпризов.
— Вообще-то есть кое-что, — вклинился Желина. — Я не следователь по убийствам, но всегда считал, что большинство убийц забирают орудие убийства с собой. Чтобы избавиться от него. Нет оружия — следователю не с чем работать.
— Это если преступник — дилетант, — сказал Шарпантье. До сих пор он оставался сухим и молчаливым, но как только заговорил, тут же стал покрываться потом. — Профессионалы знают, что как только убийство задумано, оружие перестаёт быть просто пистолетом, или ножом, или дубинкой, а превращается в веревку для петли на его шею, — продолжил он. — Отныне оно связано с убийцей. Дилетанту кажется, что он поступает мудро, забирая оружие с места преступления, но от орудия убийства отделаться не так просто, как некоторые думают. Чем дольше он его хранит, тем крепче делается петля, и тем ближе виселица.
Шарпантье изобразил кусок веревки, а потом резко дернул её с такой внезапной силой и таким удовольствием, что остальные на некоторое время остались просто зрителями. Этот тихий человек был повергнут в какой-то экстаз, и теперь сверкал каплями пота на утреннем солнце и толковал о казни.
Гамаш склонился к Шарпантье, задумчивые глаза его стали жесткими. Бывший ученик напоминал ему своим тонким жилистым телом ту саму веревку, а крупная голова напомнила петлю.
Если Гамаш был исследователем, а Бовуар охотником, то Шарпантье был прирожденным палачом.
А Желина? Гамаш переместил взгляд на старшего офицера КККП. Что же он такое?
— Дилетант паникует и берет оружие с собой, — подтвердил Бовуар. — ЛеДюк убит тем, кто знал, что делает, или, по крайней мере, думал, что знает.
— Но почему револьвер? — спросил Желина. — Зачем он был ЛеДюку, и почему убийца использовал именно его вместо того, чтобы стрелять из автоматического пистолета?
— Ну, у револьвера было преимущество — он был под рукой, — заметил Гамаш. — И поэтому нет связи между оружием и убийцей. Но тут есть ещё один полезный для убийцы момент.
— Какой? — спросила Лакост.
Тут Бовуар улыбнулся и склонился вперед:
— А такой, что мы сейчас о нём говорим. Тратим время, чтобы обсудить, почему выбрали именно его. Револьвер — это странность. А странности съедают время и силы следователей.
— Предполагаешь, что револьвер это одновременно и орудие убийства, и красная селедка[5], — догадалась Лакост.
— Не просто красная селедка, а красный кит! — сказал Бовуар. — Нечто настолько странное, что завладело всем нашим вниманием, и при этом мы что-то явно упускаем.
— Это требует обсуждения, — сказал Гамаш.
— Слишком много предположений, — сказала Лакост. — Поехали дальше. Вижу, есть предварительный отчёт о следах ДНК на месте преступления.
— Найдено очень много совершенно разных ДНК, — начал Бовуар, вернувшись к отчёту на планшете. — Чтобы их обработать, потребуется некоторое время.
— А ещё довольно много отпечатков пальцев, — заметил Желина, просматривая отчет. — И не только в гостиной.
— Верно, — согласился Бовуар, снова щёлкнув по экрану планшета.
На экранах появилась схема расположения комнат ЛеДюка — план этажа с расположением мебели и положением тела. Тап по экрану, и изображение покрылось разноцветными точками. Точек было так много, что они почти закрыли само изображение.
— Красные точки — отпечатки самого ЛеДюка, — сказал Бовуар, снова ткнув в экран. Красные точки исчезли, уступив место черным. Таких было гораздо меньше.
— Как вы можете видеть, остальные отпечатки в основном в гостиной, но некоторые найдены в ванной и немного есть в спальне.
— Уже определили, кому они принадлежат? — уточнила Лакост.
— Не все, только большую часть. Большинство принадлежит одному человеку. Мишелю Бребефу.
— Хм, — Гамаш склонился ниже над своим экраном, поднеся его ближе к глазам. — Можешь показать нам только его отпечатки?
Бовуар ткнул в планшет, рисунок на экране изменился. Точки покрывали гостиную, ванную. Спальню.
Гамаш рассматривал изображение.
Желина дотронулся до иконки на своем экране и на план гостиной сменился отчетом судмедэкспертизы. Компьютерное изображение он посчитал ограниченным. Визуализации это помогало, но в то же время сбивало с толку — тут было слишком много информации, но она была слишком узкого плана.
Он предпочёл почесть отчёт.
— Там отпечатки и других преподавателей, я вижу, — сообщил он. — Профессора Годбута, например. Похоже, эти трое — ЛеДюк, Годбут и Бребёф — провели некоторое время вместе.
— Так и есть, — согласился Бовуар. — Но, конечно же, мы не можем сказать, оставлены ли эти отпечатки одновременно или в разное время.
— Как часто в комнатах убирали? — задал вопрос офицер КККП.
— Раз в неделю, — ответил Бовуар. — В комнатах ЛеДюка уборка была за три дня до убийства.
— Но может быть этого недостаточно, чтобы стереть все отпечатки, — сказал Гамаш. — Поэтому некоторые из этих отпечатков могут быть довольно старыми.
— Я понял, что ЛеДюк и Годбут дружили, — сказал Желина. — Но каким боком тут Мишель Бребёф? Честно, мне трудно представить его в компании ЛеДюка, распивающего пиво под просмотр матча.
Гамаш, представив описанное, улыбнулся. Рафинированный Бребеф и такой браток, каким был ЛеДюк, расслабляются под пивко. Потом он припомнил тот вечер в своих апартаментах в прошлом семестре. Рейн-Мари, студенты. Огонь камина, выпивка по кругу. Снежная буря за окном, в нескольких сантиметрах от места, где они расположились.
Первая неофициальная вечеринка с кадетами. Как это было давно, хотя прошла всего пара месяцев.
Мишель Бребёф припозднился и Серж ЛеДюк подошёл к нему в благоговении, почти на полусогнутых. Он, определённо узнал Мишеля, и восхищался им, несмотря на его позор, а ещё вернее, благодаря скандалу.
Жан-Ги тоже это заметил, и побоялся, что присутствует при зарождении какого-то порочного альянса. Возможно, он не ошибался.
— Мне показалось, они приятельствовали, — сказал Гамаш, — хотя друзьями их не назовёшь. Я поговорю с ним об этом.
— Возможно, будет лучше, если поговорю я, — сказал Желина.
Подтекст был очевиден, Гамаш вскинул брови, но возражать не было смысла. Ради этого и приглашали человека со стороны — обеспечить честность расследования. Общеизвестно, что у Гамаша и Бребёфа общее прошлое — лучшие друзья, коллеги и теперь почти смертельные враги.