— Да вы только послушайте себя! — Желина резко склонился к Гамашу. — Вы так же дурны, как и ЛеДюк. Обращаетесь с Академией, словно вы тут царь. Тут не Ватикан, и вы не Папа. А ведёте себя, словно вы всевластны. Непогрешимы. В этом ваша ошибка.
— Не факт, — вклинился Шарпантье. — Тактически это имеет смысл, если…
— Чем меньше народу знает местоположение кадетов, тем лучше, — перебил тактика Гамаш.
— Кому лучше? — поинтересовался Желина. — Точно, не мне. И не следствию. Вам, возможно, лучше.
— На что вы намекаете? — спросил Бовуар.
— Чьи отпечатки на орудии убийства? — напомнил Желина.
— Частичные отпечатки, — поправил его Бовуар.
— Чьи отпечатки на карте? Кто оставался с телом, отказавшись от компании, пока остальные не прибудут? — спросил Желина. — Как долго? Десять минут? Двадцать? Достаточно времени, чтобы изменить картину места преступления, исказить ее. А затем первое, что вы сделали, сэр — собрать всех значимых свидетелей, включая нашедшего тело, и увезти их с глаз долой. Поэтому вы покидали Академию сразу после убийства? Чтобы увезти кадетов в свою деревню?
— Чтобы быть уверенным в их безопасности, да, — сказал Гамаш.
— Безопасности? Какая опасность им тут грозит больше чем всем остальным кадетам? Почему именно этим четверым?
— Как я уже говорил, они были близки к ЛеДюку, — начал Гамаш, судя по интонации, сдерживающийся из последних сил. — Разве сами по себе отпечатки не свидетельствуют, что ребята имели исключительный допуск к ЛеДюку? А он — к ним. Они наверняка что-то знают. Их нужно защитить.
— Единственное, что защитит их, так это возможность рассказать нам обо всём, что они знают, — сказал Желина. — К тому же, высока вероятность, что знают они что-то именно потому, что один из них совершил это убийство. Один из них убил ЛеДюка. Не приходило ли вам такое в голову, ваше святейшество?
— Не называйте меня так, и да, я думал об этом, — ответил Гамаш. — Тем больше причин изолировать их, вам так не кажется?
— Точнее, спрятать их, — сказал Желина. — Чтобы они не рассказали мне и другим наставникам об убийстве.
Желина воззрился на Гамаша.
— Полагаете, это коммандер Гамаш? — спросила Лакост, стараясь совладать со своим собственным гневом. — Что он убедил одного или всех кадетов сразу убить профессора?
— Об этом свидетельствуют улики, — отрезал Желина. — Собственные действия коммандера вопиют об этом. Как если бы вы просто умоляли меня взять вас под подозрение.
— Я не убивал Сержа ЛеДюка, — сказал Гамаш. — И вам это известно.
— Вы специально просили о моём присутствии, месье, очевидно именно для того, чтобы расследование провели честно и обстоятельно…
— Вы просили о его присутствии? — Лакост озадаченно уставилась на Гамаша.
Шарпантье откинулся на спинку кресла и молча смотрел на Гамаша. Даже прекратил потеть.
— А сейчас я начинаю предполагать, что вы пригласили меня специально, решив, что за время своего отсутствия я потерял квалификацию, — продолжал Желина. — Что меня легко сбить с толку. Может быть, даже, я попаду под ваше влияние, как кадеты? Обольщусь вниманием такого великого человека, как вы? Так?
— Я пригласил вас, заместитель комиссара, потому что восхищаюсь вами и знаю вашу строгость и справедливость, — ответил Гамаш. — Вы не поддадитесь на попытки смутить вас. Вы на защите закона.
— О, то есть, вот это, — Желина указал на отчёт, лежащий на столе, — не улики против вас, а попытка смутить меня? Вы заявляете, что кто-то пытается вас подставить?
— А зачем тогда отпечатки на револьвере? — спросил Гамаш. — Не кажется ли вам в высшей степени странным, что убийца был достаточно искушён, чтобы оставить орудие убийства, но не настолько, чтобы стереть отпечатки или действовать в перчатках? Не думаете, что если бы я убил ЛеДюка, то предусмотрел бы и то и другое?
— Итак, вы думаете, все подстроено?
— Думаю, мы должны учитывать такую возможность.
— И кто же лучше всего сможет инсценировать преступление, как не бывший глава убойного отдела? Человек, больше всех знающий про убийства. Хочу, чтобы вы учли кое-что.
Заместитель комиссара Желина отвернулся от Гамаша и обратился к остальным:
— Есть вероятность того, что он убил ЛеДюка, — он вскинул руку, чтобы остановить собравшегося протестовать Бовуара. — Он решил защитить студентов, когда узнал о злоупотреблениях. Не просто о неуместном наказании кадетов, но о чём-то систематическом, прицельном и разрушительном. Об эмоциональном, психологическом, психическом и возможно сексуальном насилии над конкретными студентами. Доказательств у него не было. Он пригласил самых, на его взгляд, подверженных риску кадетов присоединиться к его неформальным вечеринкам, в надежде, что те начнут ему доверять. Он привлёк их к расследованию истории карты, это был способ установить с кадетами связь. Но те продолжали бегать к ЛеДюку. К своему обидчику. И остался лишь один путь, чтобы защитить их. И других студентов.
Бовуар и Лакост молча переваривали услышанное.
— Можете вы представить, как месье Гамаш убивает ради спасения юных жизней?
Было ясно, что Лакост с Бовуаром хотят опровергнуть сказанное. Защитить Гамаша. Но было ясно и то, что подобный сценарий они могли себе представить. Если Арман Гамаш и пойдёт на убийство, то только ради спасения других.
— В то же время, он тут единственный, кому не обязательно было бы убивать ЛеДюка, — тихо сказал Шарпантье, и все взгляды переместились на него.
— Объяснитесь, — велел Желина.
— Он коммандер. Он единственный мог избавиться от ЛеДюка, просто уволив того.
Бовуар согласно кивнул и посмотрел на офицера КККП, в ожидании контраргументов.
— И сместить проблему на кого-то другого? — спросил Желина. — Коммандер лично сознался, что не стал бы так поступать.
— Вы же знаете, это не он, — сказал Бовуар. — Вы просто играете на руку убийце, преследуете кита[6].
— Всё, что туманит разум и мучит, — проговорил Желина, взглянув на Гамаша, — все зловредные истины, всё зло стало видимым и доступным в облике…
— Моби Дика, — закончил за него цитату Шарпантье. — Вы были близки к оригиналу. У меня есть студенты, которые считают это описанием одержимости. Тем, что приводит человека к безумию. Вижу, и вам это знакомо.
— И не кита, — сказал Желина, не отрывая взгляд от Гамаша. — Человека. Для вас, сэр, всё сошлось в облике ЛеДюка. И как Ахаб, вы решили остановить его.
Гамаш сидел, не шелохнувшись. Ни соглашался, ни противоречил.
Пользуясь его молчанием, Желина продолжал:
— Выбрали из того, что осталось. Вы только что употребили именно это выражение. Ваша жена выбирала из помета, и выбрала выродка. Вы сделали то же самое. Вы выбрали выбракованных и пригласили их на свои soirées. Пригласили их к себе домой. Как и она поступила с Грейси. Вы хотите их спасти. Иногда это значит убрать их подальше от опасности. А иногда это означает устранить саму опасность.
Арман Гамаш глубоко вздохнул и посмотрел на фото человека, которого презирал. Мертвого ныне. Потом посмотрел на Желину.
— Я не Ахаб. И ЛеДюк не кит. Да, я хорошо разбираюсь в убийствах. Достаточно, чтобы не замыслить ничего подобного. — Несколько мгновений он сидел, крутя свои очки в руках, изучая Поля Желину. — Я только что рассказывал кадетам, что в интересах убийцы устраивать хаос. Сделать так, чтобы мы подозревали друг друга.
— Возможно. Хотя прошлой ночью, когда у вас, профессор Шарпантье, спросили, с чего начать искать убийцу, помните, что вы ответили?
Шарпантье замялся, снова начиная потеть. Он взглянул на Гамаша, и получив ободряющий кивок, ответил:
— С Матфея 10:36.
— Oui. — Желина повернулся к Гамашу. — Помните цитату?
— Я учу этому каждого новобранца в Академии Сюртэ, — сказал Гамаш. — И просил Мишеля Бребёфа использовать выражение, как основу для своих лекций.